— Ты когда, зараза, прекратишь мне песок в койку сыпать? — спросил Ланцелот сердито.
Я услышал, как Лидия фыркнула, и представил себе, как она прячет в кулак свою умную ироничную усмешку, как будто украдкой срывает на тропинке маргаритку — чтобы никто не заметил.
— Я никак не возьму в толк, что ты имеешь в виду, — сказала она. — Ты ешь сладости в постели, это все знают, вот у тебя и крошки.
— Послушай, — медленно и свирепо заговорил Ланцелот. — Ты из меня дурака не делай. Я много где побывал и чего перевидал на свете, и таких вот принцесс, как ты, в рваных босоножках тоже перевстречал целую хренову уйму, хоть ты и воображаешь, что самая умная и необыкновенная. Я не то что крошки от песка, я речной песок от морского отличить сумею. И вот я просыпаюсь каждый день, твою мать, как на дне морском! Как на в гробу мною виденном хреновом морском дне!
— Ух ты, какой синтаксис, — хихикнула Лидия. — Чего ты так распсиховался-то?
И вдруг я понял, что ей этот разговор почему-то доставляет удовольствие.
Я сидел один за чисто протертым пустым кухонным столом и рассматривал красивую граненую солонку из стекла, вертел ее в пальцах и думал о том, что соль в ней пересыпается, как песок в песочных часах, как снег, когда его, как занавески на окнах в грозу, свистящими арками выгибает ветер. Деревья за рекой с каждым днем выглядели все более отчужденными, как будто мне никогда не суждено будет снова пройти под их весенними, мокрыми от растаявшего снега ветвями, провести ладонями по их стволам, знакомым, похожим на ощупь на корешки прочитанных книг. Ланцелот и Лидия своим разговором мешали мне мерить слухом расстояние тишины, пролегшее между ними и мною.
— С тобой стало окончательно невозможно разговаривать, — кипятился Ланцелот. — Ну ни хрена не выходит, вот пытаешься ведь с тобой по-хорошему, а у тебя как сорвало с гвоздей все, так и понеслось.
Я услышал, как Лидия защелкала зажигалкой. Она спросила сквозь зажатую в зубах сигарету:
— Что ты имеешь в виду?
Ланцелот неуместно захохотал и, видимо, стал размахивать, по своей кабацкой привычке, ручищами, потому что в следующую минуту раздался какой-то грохот, и Лидия спокойно заметила:
— Ты опять снес полполенницы, тебе не надоело?
— Ой, не могу, — надрывался Ланцелот. — Что я имею в виду! Что я имею в виду! Умную из себя строит, а соображения ни на грош! Что ж ты думаешь, есть еще такие, кто не просек, что ты втрескалась по уши? Ну кроме разве что только него самого, он-то у нас обалдеть как выше всего на свете.
После этих его слов они оба принялись молчать, и я прямо-таки чувствовал, как распроклятый Ланцелот лопается от самодовольства и нетерпения. Я поставил солонку ровно на середину стола и постучал пальцем по крышечке, чтобы соль легла ровно и заблестела. Наконец Лидия сказала:
— Да перестань, — совсем как Анни.
Ланцелот в ответ оглушительно сплюнул, угрожающе заявил:
— Ну, сама смотри, как я с вами со всеми сейчас разберусь!
И вошел в дом, хлопнув дверью. Я даже не успел понять, что он направляется ко мне в кухню, как он уже вломился в дверь и с размаху облокотился о столешницу своими мохнатыми татуированными кулачищами.
— Эй, ты! — заорал он на меня так, как будто я находился за километр от него, а не сидел напротив на расстоянии вытянутой руки. — Эй, ты! Ты вообще живой или так — конструктивный элемент?
Выговаривая эти слова, Ланцелот явно очень утомился и поэтому замолчал, чтобы перевести дух. Я подумал даже, что, может быть, у него стало плохо с сердцем.
— Тебе воды, может, налить? — поинтересовался я.
Ланцелот бухнул кулаком по столу, но вышло это у него как-то не очень громко. Вот, оказывается, что: он явился устраивать мне сцену. Раньше я только читал о таком в книжках, и мне стало почти любопытно.
— Не смей так со мной разговаривать! — завизжал Ланцелот. — Да что вообще ты знаешь о жизни? Ты просто сморщенный лесной гриб, вот ты кто. С нами тут вокруг тебя хрен знает что творится, какие-то дела, видишь ли, изо дня в день, ссоры-разговоры, цветы-конфеты, печенье-варенье. А ты что?
И Ланцелот требовательно замолчал, как будто ему действительно нужен был мой ответ.
— Слушай, угомонись ты уже, — сказал я.
— А ты, — продолжал Ланцелот. — Ничего! Как гриб сидишь со всех сторон одинаковый, как к тебе ни подступись.
Он помолчал и изысканно резюмировал:
— Это омерзительно.