Лидия смотрела на меня, щурясь от свечного блеска, и терпеливо ждала, что я скажу ей в ответ. Я встал на ноги и проговорил:
— Не стоит стольких забот.
Я сердито зашагал к двери и, конечно же, сшиб по дороге самую высокую стопку. Книги посыпались на пол с таким грохотом, словно я спустил в горах лавину, и вся комната как будто наполнилась вибрирующим, оглушительным, ледяным эхом. По всему непокрытому полу в дальние неосвещенные углы с деревянным стуком покатились рассыпавшиеся вишневые косточки. Ветвистые тени на потолке, красные и зеленые нити, на которые были подвешены на разной высоте все эти бестолковые Лидины колокольчики, непонятные картинки, приклеенные к стенам криво отрезанным водянисто мерцающим скотчем — все это делало происходящее как будто бы особо значимым, вроде как срифмованным или написанным в книге. Это было очень странное чувство, и я поспешно обернулся к Лидии, уже выходя из комнаты:
— Извини, не хотел.
Лидия сидела на том же самом месте и щелчками пальцев отгоняла в разные стороны подкатившиеся к ней косточки, как будто играла с темнотой в бильярд. Она на меня не взглянула, и я покинул ее с облегчением.
Все знают, как долго тянутся зимние ночи и как это время многократно увеличивается, если хочешь, чтобы что-нибудь поскорее закончилось. Из-за всеобщей беготни взад-вперед и полной неразберихи в моем доме стало холодно, коврики на полу были все вымазаны мокрым снегом и засыпаны обломками веток, потерялись какие-то шапки и варежки и даже один сапог. Анни и Ланцелот изможденно сидели в Круглой комнате и слушали Профессоров патефон. Ланцелот горевал и отмахивался от Анни, когда она протягивала ему кружку сладкого чаю с лимоном.
У меня не было сил разговаривать с ними, и я отправился на кухню, закрыл за собой все двери, вышел с черного хода на обрыв, поглядеть — долго ли еще до рассвета. Глаза привыкали к темноте, и звезд становилось все больше и больше, и наконец они заполонили собой все небо над лесом, в котором перестали топать, трещать ветками и верещать. Я присел на Ланцелотову курильную табуретку под своим заветным деревом и стал вглядываться в звезды почти с испугом — знаете, какое оно, это ощущение побежденности в самом позвоночнике, когда на тебя сверху без всякого твоего разрешения тяжело и хищно, как львиная лапа, опускается обескураживающая красота. Говорят, взглянуть на звезды — значит увидеть по-настоящему тысяче- и миллионолетнюю древность. Я знаю, что некоторые с детства освоились с этой истиной так, как будто она — что-то вроде старой зубной щетки или дедушкиной чашки с отбитым краешком. Но меня она поразила, хотя мне всегда так и казалось: древность и должна выглядеть таинственно и просто, даже простейше — как геометрические фигуры, неизученные языки, элементарные организмы. И вот теперь на моих глазах лес перебирал звезды черными ветвями, как алмазные четки, трясся над ними с гномьим обожанием, вздыхал, как влюбленный, и по щекам его едва заметно начинал разливаться голубоватый румянец смущения — начинало светлеть. Было так холодно, что я прислонился к дереву спиной, потому что под его корой даже в такой мороз ощущалось весеннее тепло, вечная древесная обреченность на свое собственное, глубоко личное, религиозное и вместе с тем повседневное и никогда не прекращающееся предчувствие листвы. И все равно никак не мог согреться, складывал ладони перед лицом и сосредоточенно выдыхал в них горячий воздух.
— Почему ты не идешь к нам? — раздался голос Анни у меня за спиной. Она меня, конечно, отыскала и не могла оставить в покое, было бы даже странно на это надеяться.
— Что тебе нужно от меня?
Анни подошла и села рядом со мной прямо на снег. В этом голубом освещении она казалась совсем чужой, почти незнакомой.
— Мы не нашли пса, — проговорила она. — Мы везде его искали и не нашли. Это так ужасно.
— Ну, а я не нашел Лидию, — откликнулся я. — Поднимись со снега, будь добра.
— Представь только себе, что теперь будет с Ланцелотом. Он уже не в себе. Не разговаривает ни с кем.
Я взглянул на нее иронически.
— С каких это пор ты у нас такая сострадательная?
— Да перестань.
Она только на одну секундочку посмотрела в мою сторону и отвернулась, вот уже снова глядит на другой берег, но именно в это мгновение по ее ресницам, по самым кончикам, скользнул какой-то странный блик, и мне стало не по себе. Она сказала:
— Не нравится мне это дерево.
— Что значит — не нравится?
Анни пожала плечами.
— Ну, не знаю, что-то с ним не то. Я хочу сказать, лучше бы это было какое-нибудь другое дерево. Липа там или пихта.