И вот я вхожу в дом и иду по знакомым комнатам, поднимаюсь по лестницам, и мне даже жутко становится, насколько непривычно падает свет на самые обыкновенные предметы: на тарелки на сушке, на кресла в Круглой комнате, на мои гребенки на прикроватном столике. Я подхожу к окнам и вижу из них все другое: качающиеся сосновые ветви, каких-то смешных белок, точно как с конфетного фантика. Они шествуют по веткам с таким умопомрачительным видом, как будто они — кинозвезды, решившие прогуляться по магазинам. Я пытаюсь все это запомнить, но ничего не выходит. Когда я просыпаюсь, за окнами все то же: горы, море, опустевшие пляжи, последние в сезоне отдыхающие, кутающиеся в модные шерстяные палантины. Мы тут все сошлись на том, что у нас зима, и это очень обнадеживает. По крайней мере, чаю нам хочется всегда в одно и то же время.
Мне очень по душе этот дом, хотя почему-то окружающие обставили дело так, что на мне теперь держится все хозяйство: яичницы, кексы с цукатами к вечернему чаю, всяческие бульоны, чистка кастрюль, подметание полов, выбивание этих несносных тряпичных ковриков, которые мастерит хозяин. Он же даже и вообразить себе не может, чего стоит сбить с такого коврика налипшую собачью шерсть. Он знай себе сидит в своей мастерской и продолжает без конца создавать и создавать этот дом, никак не может остановиться. А уж кто в нем будет прибирать и готовить — это не его забота. Пока я обхожу утром комнаты и проверяю, все ли в порядке, я прислушиваюсь: чем он занят сегодня. Гончарный круг шипит, мягко, как галька, которую море ворошит у себя в кармане прибоем, а напильник свистит, как ярмарочный глиняный петушок. Стук молотка у него выходит то веселым, то торжественным, а иногда в мастерской ни звука не раздается. Но это обман: если так, значит, он шьет, или расписывает посуду, или режет по дереву. Он никогда не сидит без дела, а по делам можно узнавать его мысли куда лучше, чем мои — по моим стихам.
Наверное, поэтому я и встревожилась раньше всех остальных, когда начало происходить что-то неладное. Дело в том, что после той ночи, когда они потеряли свою собаку, но при этом так и не сделали никаких выводов, мы жили спокойно. Мы все просто сделали вид, что все осталось по-прежнему, и я — первая. Я думала, так будет проще. Я сняла со своих окон плетенку и повесила обратно те шторы, с золотыми птицами, из-за которых я сначала чувствовала себя по-идиотски, как принцесса, запертая в башне. Я их толком не рассмотрела, как уже сняла, а они оказались с кружевными вставками, и теперь у меня, когда солнце, вся комната в веснушках. Они моргают, кружатся под потолком, как бабочки-лимонницы, рассыпаются по темно-зеленой обивке кресла и корешкам книг, и от них становится видна пыль на зеркале.
Я теперь почти во все в этом доме влюблена — в нелепые фонари с кисточками, в узкие лестницы, которых явно больше, чем нужно, и на ступеньках которых вечно расставлены и разложены всякие неуместные предметы: корзинки, лампы, журналы с выцветшими обложками, какие-то гравюры в рамках, так что и не пройдешь без риска для жизни. И в то, что ни одна комната в нем не похожа на остальные, хотя это против всяких правил эстетики. В каких-то окнах есть цветные стекла, в каких-то нет, не говоря уж о том, что цветные стекла — это старомодно и просто смешно. У меня вот одно цветное стеклышко, желтое. Когда я смотрю сквозь него на волны и мыс, похоже, как будто я оказалась на почтовой открытке, какие посылали лет пятьдесят назад счастливые курортники своим родным в душные летние города, а города были охвачены визгом несмазанных качелей во дворах, хрустом оберток из фольги, которые поспешно комкают, чтобы добраться до эскимо, самого дешевого, с древесным привкусом.
Мне теперь кажется, если во всем слушаться этого дома, то можно обрести счастье, забыть о страхе, одолеть время. Дома я лежала на диване и слушала свои оглушительно тикающие часы — одни часы у меня отстают от других, и поэтому комната дышит, как собака после долгого бега, — и вот я слушала часы и думала про секунды, про каждую из секунд; мне казалось, что секунда эта падает в мое сердце, как в воду, расходится кругами, трещинами, разрушает мое сердце, убивает меня, — и следующая делает то же самое, и следующая. А теперь я замечаю, как время начинает заставать меня врасплох: хлоп — и уже воскресенье, хлоп — и уже февраль. От времени может спасти только пространство, весь вопрос в том, как его отыскать. На уроках географии этому не учат. А я вот уже утрачиваю зоркость и настороженность, помогавшие мне раньше не пропускать ни одной минуты без толку. Ланцелот правильно говорит, что я совсем раскисла.