А мяч мы, несмотря ни на какую Лидию, погоняли первый сорт. Пес с нами просто ополоумел от счастья. Я всех, уж конечно, обставил, а вот Анни, хоть сама и предложила, проигралась в пух, бедняжка.
Я потом очкарика порасспросил.
— Слышь, — говорю, — очкарик! Чего это баба твоя такая невоспитанная? Я ей любезность сделал, пригласил в игру, мы бы и помирились уже с ней до конца. Как это она отказывается, когда я сам пригласил!
Тогда очкарик мне стал толковать, что я, мол, ничего не смыслю в какой-то там энампсиации. Много он знает сам-то!
— А ты, — говорю, — ничего не смыслишь в куртуазных манерах. И баба твоя уж тем более.
И все ж таки, пускай очкарик и Лидия снова были в тот вечер не на высоте, провели мы его все вместе очень даже ничего. Это вот тогда-то я жаловался на скучищу, а теперь что!.. Тогда у нас к тому же еще и марципановые карамельки не кончились. Лидия нам их раздавала из бумажного мешочка, но я-то всегда знал, что она волк в овечьей шкуре; карамельки брал, но не особенно оттаивал на ее счет. Много чести.
И вот настал этот треклятый январь, самое гнилое время в году, и вот сижу я в Круглой комнате после завтрака, как пьяный сижу, потому что спал, пялюсь в окно на поганый снег, и все меня бесит, аж до самого нутра пробирает. Очкарик, как самый заправский юродивый, срисовывает себе в книжечку что-то с окна. Нет, вы слыхали хоть раз про такое?! Я в отчаянии! Я заперт в бескрайних снегах в каком-то доме умалишенных на пятерых, и в ту минуту, когда мне это становится ясно, как раз, как по заказу, раздается этот самый рев. Очкарик подскочил, как будто его в задницу кто укусил, и давай сразу мельтешить:
— Что такое? Что такое? Пожар?
— Да угомонись ты, — говорю. — Может, просто он вдруг понял, какое он дерьмо на самом деле. Или от баб устал наконец.
— А может, он палец себе отхватил пилой, — рассудительно так говорит очкарик. — Наш долг оказать хозяину дома всестороннюю помощь.
— Ну вот иди и оказывай, сегодня твой черед вышел. Я замаялся уже с ними со всеми.
Кто-то с грохотом сбежал вниз по лестнице и помчался в кухню. Мы услышали, как хлопнула черная дверь, а потом снова раздался вопль, как будто кого-то и впрямь режут живьем. Очкарик сказал:
— Нехорошо уклоняться от встречи с опасностью, Ланцелот, и вам это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было.
Надо сказать, другим парням, им все-таки есть на кого положиться — за кем лев ручной так хвостом и таскается, что смотреть тошно, за кем волшебник, а я на всем белом свете один-одинешенек. Очкарик, конечно, еще туда-сюда, но на самом деле все всегда приходится решать самому. Так что, уж конечно, пришлось мне встать, и мы вместе отправились в кухню поглядеть, в чем там дело.
А дело-то, само собой, не стоило и выеденного яйца. В углу, под шкафчиком с чечевицей и фасолью, стояла несчастная Анни и прижимала к животу тарелку. К чести ее сказать, она вовсе не выглядела напуганной или удивленной — она держалась с большим достоинством. А вот хозяин выглядел еще более ненормальным, чем обычно, и смотреть на это было крайне неприятно. Он выпучил глаза и таращился на Анни так, как будто она превратилась во что-то ужасное — в человека с песьей головой или в морского змея.
— Что ты творишь! — орал он. — Что же ты творишь!..
— Я не нарочно, — говорит Анни. — Честное слово!
Очкарик, как обыкновенно он это устраивает в таких случаях, сделал бархатистый эдакий голосок, как у самого первостатейного попа, и говорит:
— Коллега, не могли бы вы объясниться? Растолкуйте нам, пожалуйста, что здесь происходит, все-таки мы так перепугались, когда вы закричали. Ланцелота вы разбудили, а я по вашей воле испортил нечаянной кляксой превосходный чертеж.
Фанатик!
— Я не спал, — вмешался я, но очкарик обычно слышит только то, что хочет слышать сам.
— И, кроме того, мы, как-никак, ваши друзья.
Лучше бы он всего этого не говорил, потому что эти двое тут же пустились в объяснения. Наш-то лапами крутит-вертит, ни дать ни взять медведь на капкан нарвался. Кто бы мог подумать! Ведь такой обычно спокойный, вообще будто чуть живой, ну фу ты ну ты! — и ничем его не проймешь. Я уже слышал, что с улицы прискакала Лидия и мечется по всем комнатам подряд в поисках нас, и вот сию минуту она явится, и все станет еще хуже и непонятнее, чем оно уже есть. Анни и хозяин что-то говорили, перебивали друг друга, размахивали руками, и хозяин даже нечаянно сшиб со стола свою любимую граненую солонку, а она упала и разбилась. Меня все это уже доконало совершенно; понять, что же все-таки произошло, было невозможно, и лучше бы, сказать по чести, они все эти свои бурные чувства распределили по чуть-чуть и расходовали, как все люди, а не сидели бы с каменными мордами, а потом хлоп! — и давай орать из-за всяких пустяков, такой спектакль устроят, что хоть к королевскому двору их вези на гастроли. То ли какая-то зеленая тарелка у них там разбилась, то ли зеленая ваза, то ли ложка потерялась — ну, словом, все трактирные какие-то события, и лучше бы я еще поспал.