У нас считается, что мой возраст — это всем на зависть. Ты вроде как и не безумный старикашка в протертом свитере, на рукаве которого гордо, как попугай, сидит не отстирывающееся пятно от варенья, — и в то же время, глядя на тебя, они уже думают не только о том, как не повезло, наверное, твоей жене влюбиться в ученого.
— Теперь по вам будут сохнуть только самые серьезные и печальные студенточки, те, у которых в сумках сборники Пастернака, — говорили мне на юбилее мои язвительные сослуживцы и единомышленники. — Вы бы, кстати, и сами были бы похожи на Пастернака, если бы только похудели.
Всем очень нравится острить насчет того, что я толстый и сентиментальный, и меня это вполне устраивает. Я в совершенстве умею изображать идиота. Таким старикам разрешается реже думать о смерти и чаще транжирить пенсию на что-нибудь вкусненькое, и любят их всегда гораздо больше; а я, как ни крути, все-таки старик, ну, или стану им через года два-три, и поэтому больше, чем когда-либо, завишу от любви.
Только вот, как оказалось, никакой особенной любви в этом доме и нет — сплошные склоки. Когда Анни уже обулась и принялась поправлять кисточки на своей вязаной шапке, Лидия и Ланцелот явились в прихожую с ней попрощаться с такими вежливыми и ничего не выражающими лицами, с какими провожают засидевшихся гостей. Как будто все это в порядке вещей! Лидия, между прочим, стала гораздо хуже выглядеть. Ходит целыми днями непричесанная, а ведь у нее такие чудесные каштановые волосы. Когда она приходила ко мне на лекции, то заплетала их в две толстенные длинные косы, и это делало ее похожей на героиню индейской легенды. Она бросила филфак и занялась биологией потому, что раньше она думала, будто литература должна побеждать смерть, а потом выяснилось, что все как раз наоборот и даже у биологии в этом деле куда больше шансов. Она говорила мне, что первым до этого додумался Эдгар Аллан По, а потом уже только она. У нее было столько всяких идей. А теперь она стала такой домохозяйкой! Но утром я, конечно, сказал ей приятное:
— Прелестно выглядите, моя дорогая! Цвет лица, как у распустившейся розы!
— Ох уж эти ваши ботанические комплименты, Профессор, — буркнула она в ответ.
Женщине должна идти влюбленность, а не так. И вот Лидия рядом со мной, безмолвно и тоскливо наблюдает за сборами Анни, с таким выражением, какое бывает у заморенного работой ишака, и от нее пахнет духами, все теми же, от которых у меня начинается тахикардия. Вслух я называю это романтическим томлением сердца, чтобы не утомлять никого своей дряхлостью. Только аромат у духов какой-то выдохшийся, подкисший, как будто мы уже провели в этом доме целую вечность и сами превратились в чьи-то воспоминания.
Анни закинула рюкзак на плечи и взглянула на нас как-то ехидно, а рукав так и свешивался вниз за левым ее плечом, ну точь-в-точь подбитое фениксово крыло.
— Анни, милая, прошу вас, — обратился я к ней в последний раз, поскольку был высокого мнения об ее рассудительности. — Прекратите спектакль. Не надо никуда уходить, вы уже достаточно показали друг другу, кто на что способен.
— Более чем достаточно, — встрял хозяин.
Он стоял поодаль, прислонившись спиной к двери в свою мастерскую, и вся его фигура казалась черной, какой-то набухшей, медвежьей, — такую тучу он на себя напустил.
— Анни, останьтесь, — просил я, а она все смотрела и смотрела на меня с насмешкой. — Пожалуйста.
— Между прочим, это мой дом, — снова вмешался наш изумительно однообразный в своих репликах господин и повелитель. — Вы, как видно, просто выбросили это из головы, всей компанией взяли и запамятовали, а вообще это мой дом. Мой и ничей больше.
Я думал, все это кончится так, как это бывает обыкновенно: все расплачутся, а потом в обнимку отправятся в кухню ставить воду на чай и будут мучиться, как бы так пройти в дверь, не выпуская друг друга из объятий, и выхватывать друг у друга чайник:
— Я поставлю!
— Нет, давай я!
— Нет, ты устал сегодня, позволь мне!
Ну и так далее. Но Анни сказала:
— Ну, бывайте! Профессор, не затягивайте со срисовыванием узоров с окон, у вас уже осталось мало времени до весны.