Мне показалось, что в этот момент Ланцелот фыркнул в кулак.
— Пожалуйста, не уходи, — вдруг подала голос Лидия. — Если ты уйдешь, то и нам придется.
Анни внимательно посмотрела на нее своими маленькими светлыми глазами и передернула плечом.
— Да перестань, — сказала она. — И вообще-то говоря, что тут такого.
Анни погладила по ушам пса, лежавшего в огромном кресле возле самой двери и так надсадно скулившего, как будто в доме кто-то умер, поцеловала его в макушку, а потом помахала всем нам рукой, задорно, широко, как будто мы были очень далеко от нее, как будто она забралась на вершину какой-нибудь неприступной горы и хвасталась, какая она сильная, а мы стояли у подножия и восхищались ею. Наконец она защелкала замком и вышла на улицу, расправив плечи, словно бы радуясь свежему воздуху, — а прикрыть за собой дверь не смогла, потому что в щелку забилась кисточка от тряпичного половика, одного из тех, на которых наш хозяин просто помешан. Но она не стала с этим разбираться и ушла, ушла совсем, и, когда хозяин приблизился к двери и осторожненько так за нее заглянул, на тропинке, протоптанной через двор, уже никого не было.
— Зачем это, дорогой друг, вы туда глядите? — поинтересовался я. — Проверяете, эффектно ли у вас получается фокус с исчезновением?
— Я коврик хочу поправить, — пробубнил он в ответ.
— А вы на меня, уж пожалуйста, не огрызайтесь, — сказал я. — Вы сегодня вели себя скверно, пошло, непозволительно. И мы все очень в вас разочарованы. Вам остается надеяться только на то, что она вас простит и вернется.
Я действительно был убежден, что так оно и получится. Все эти темпераментные молодежные скандалы кончаются одинаково, в этом и заключается их прелесть. Может показаться удивительным, что я так настойчиво вмешивался в происходящее, но меня так утомляет и огорчает все, что разрушает уют. Когда я состарюсь окончательно, то буду без обиняков называть это боязнью перемен. Но пока еще в этом ужасе перед расшатыванием мироздания в земле, которая пенится у самых его корней, есть что-то высокое, даже философское; он пока еще не превратился в примитивный инстинкт. Картины должны висеть на своих местах, цветы сменяться в кувшинах, одна чашка кофе следовать за другой, после трех часов дня это должны быть чашки с чаем, а после десяти часов вечера в чашки с чаем должна добавляться мятная заварка. Эта олимпийская эстафета кипятка — единственная по-настоящему важная вещь в мире, она обеспечивает временные закономерности между событиями. Уход Анни, как некогда и ее приход, вызвали колебания в драгоценной паутине быта, лишили наше существование безмятежности, которая одна только и делала его сносным. Мое настроение было безнадежно испорчено, когда выяснилось, что Анни, как видно, и не подумает вернуться. Все вокруг изображали, что это совершенно само собой разумеется и они были уверены в этом заранее, и их унылый и всезнающий надутый вид казался мне просто верхом дурного тона.
— Почему он ничего не предпринимает? — спросил я Ланцелота за чаем. — Он что, не собирается ничего предпринимать?
— Не рыпался бы ты уже, — отвечает он в своей харизматичной бандитской манере. — Не видишь, они все уже промеж себя решили, а наше дело — сторона. Ее нынче и не найти нигде, а он сидит себе и сидит на чердаке, в окно глядит и доволен. От пива отказывается, от вискаря отказывается, а уж что еще ему, я и не знаю. Не надо ему ничего, вот мое мнение. Господь милостив, он хоть перестал ошиваться в мастерской и хреначить нам по мозгам всеми этими молотками и дрелями. Тишина и покой!
— Ланцелот, вы эгоист и свинья, — объявил я, и не знаю, когда еще в своей жизни я был более точен и справедлив, чем тогда.
— На себя посмотри, только очки не забудь надеть, — отозвался Ланцелот.
С научной точки зрения совершенно необъяснимо, чем именно обусловлен этот нетипичнейший симбиоз и с какой стати я терплю его выходки. Может, меня забавляет то, что он не знает слова “эгоист”, а повторяет. Может, он напоминает мне моих студентов, и потому мне иногда мерещится, что я не могу без него обходиться. Может, я должен даже быть благодарен за Ланцелота судьбе, и весь азарт ситуации заключается в том, когда же я до этого додумаюсь. Во всяком случае, тут наверняка кроется нечто весьма поучительное.
Если бы на дворе стояла осень, я хотя бы мог пойти погулять, но теперь, как назло, февраль и самый гололед. Я очень боюсь поскользнуться и упасть; у меня и без того ужасно болят колени в такую сухую погоду. Даже небольшая травма может обернуться самыми плачевными последствиями и сделать мою жизнь просто невыносимой. Я так не люблю зиму, и весь этот холод, и все эти узоры на стеклах. Моя теория синонимии не произвела ни на кого никакого впечатления, и все убеждены, что раз я срисовываю эти злосчастные узоры, значит, я и вправду немного блаженный. Я не знаю, как растолковать им, что, во-первых, рисование разрабатывает мелкую моторику руки и снимает симптомы ревматизма, во-вторых, это занятие меня успокаивает, пока вокруг творятся все эти ужасные неуютные вещи, и наконец, в-третьих, теория синонимии и в самом деле обладает определенным смыслом, хотя, боюсь, этот смысл разгадали уже давным-давно и опять какие-нибудь иностранцы.