— По-моему, теперь эта закономерность работает наоборот.
Лидия всегда все видит в черном цвете.
Почему-то с уходом Анни хозяин перестал казаться нам таким уж необыкновенным. Он как-то съежился и сгорбился, и постарел, и побледнел, и будто бы стал одним из нас — скучающим постояльцем, Бог знает почему торчащим в этом доме на плохо освещенной улице, до которой трамваи и газеты добираются только в последнюю очередь. Мы с Ланцелотом играли в шахматы с утра до вечера, и как бы мило он это ни делал, в конце концов нам обоим это просто опостылело. Хозяин, когда и ему тоже опостылело отсиживаться на чердаке, спустился и принялся отсиживаться в мастерской.
— Что вы там делаете целыми днями, коллега? — поинтересовался я.
— Мастерю новую солонку, — хмуро отозвался он. — И я вам не коллега.
И вот он мастерил свою солонку недели три подряд, без перерыва и совершенно беззвучно — неужели какой-то особый материал? — а ведь, казалось бы, не Бог весть какая вещица; мы же с ума сходили от снега и от безделья. Я принялся было выдумывать новые заварки, но тут как раз кончились летние запасы сушеных трав; потом я попытался почитать Лидии и Ланцелоту вслух увлекательнейшую книжку об архитектуре древних народов, но Ланцелот на это сказал такое, что мы с Лидией от восхищения его словарным запасом сами лишились дара речи минут на десять. Потом Лидия играла на гитаре, а Ланцелот подыгрывал ей то на флейте, то на губной гармошке, и получалось в целом, как ни странно, довольно недурно. Потом мы перебрали все мои пластинки, и я выучил их обоих танцам своей прекрасной и светлой юности, всякому старью, которое лет тридцать как вышло из употребления. Мне нравилось представлять себе, как над ними будут потешаться люди, когда мы освободимся из здешнего заточения.
— Профессор, вы такой милый! — защебетала Лидия, освободившись из объятий Ланцелота, который почему-то оказался способен превосходно вальсировать. — Вы такой замечательный, Профессор!
Ну, наконец-то!.. Воодушевленный благосклонностью оттаявшей венценосной зануды, я уже хотел и сам закружить ее в танце, но тут-то она взяла и предложила:
— Пойдемте, пойдемте постучим к нему. Надо его как-то развеселить. Ему сейчас так нужны друзья!
Друзья!.. С ума сойти!
И мы вчетвером, вместе с собакой, отправились под двери мастерской чуть ли не с гитарами и мандолинами — присоединиться к нелепой игре в царевну-несмеяну. Затея с самого начала была обречена на провал, но Лидию было не переубедить. Ланцелот постучал в дверь и сказал:
— Слышь, самоделкин, хорош уже высиживать. Валяй к нам, мы тебя прощаем. У нас тут белый танец.
— Дорогой друг, — добавил я. — Спускайтесь к нам из эмпирей, у нас и приставная лестница с собой припасена.
— Выходи, пожалуйста, — попросила Лидия, тихонечко так, совсем на себя не похоже. — Выходи ко мне, я тебя очень прошу. Тут так плохо без тебя.
— Нам надоели старые половики, — вставил Ланцелот.
Мы с Лидией хором сказали ему:
— Заткнись!
И в ужасе вытаращились друг на друга, как будто каждый застал другого за чем-то крайне неприличным. Пес, по-моему, из товарищеских чувств к нам тоже немножко поскулил и даже поскребся лапой о косяк. Тем временем дверь мастерской раскрылась и на пороге показался хозяин. У него был такой величественный вид, что мы все сразу как-то подтянулись — я бы непременно посмеялся про себя, но почему-то в ту минуту было совсем не до этого.
— Я не желаю с вами сейчас разговаривать, — спокойно объявил он. — Я не желаю сейчас вас видеть. Прекратите топать, выключите музыку и оставьте меня, пожалуйста, в покое!
Объяснившись с нами столь изысканно, учтиво и исчерпывающе, он с достоинством удалился обратно во тьму своей берлоги и своего отчаяния и оставил нас ни с чем. У Лидии было такое выражение лица, как будто ее ударили по носу линейкой. Она села на пол, зачем-то взяла пса за хвост и посмотрела на нас жалобно-жалобно, как будто это именно мы с Ланцелотом довели ее до такого состояния, а не этот творец собственного счастья. Наконец она проговорила:
— Господи, скорее бы уже весна!
И мы с Ланцелотом подумали-подумали, а потом одновременно повторили за ней:
— Да, скорее бы весна!
Хоть и было совершенно непонятно, что такого особенного будет весной.
Я проснулся от того, что в доме появился новый звук: это капала с крыши талая вода; она, конечно, ночью превратится в лед, но назавтра снова будет струиться и петь, все громче и громче, со всех карнизов. Однажды Анни сказала: