Когда у меня начинали болеть глаза, я выходил на библиотечный балкон и думал о том, как ловко Анни обвела меня вокруг пальца, когда так послушно и лицемерно собрала вещи и покинула мой дом. Она перехитрила всех нас — она ведь была та еще шарлатанка. Мы все поверили, что она ушла, а она просто взяла и втихаря переселилась из одной комнаты в другую — вон в ту, в ту самую, о которой я раньше не знал и в которой раньше никто не жил. Да, ее маленькая комнатка на втором этаже была просто для отвода глаз — всего лишь декорация, со всеми этими зелеными шторами, вышитой наволочкой и всем тем, что я царапал карандашом на облезшем дверном косяке; теперь она стоит пустая, и по вечерам, гуляя вокруг дома, нельзя увидеть, как рука Анни зажигает лампу на его рябиновой вершине. Но там, в другой, потаенной, настоящей, хитроумно спрятанной от чужих глаз, — там она уже навела свои мошеннические порядки, нашила себе занавесок из Млечного Пути и следит теперь за нами в щелочку, знай себе потешается. Так просто с ней было не разделаться, конечно же, нет! Я садился в кресло и пристально глядел на ее призрачное окно, мерцающее за зубчатыми тенями леса, восхищался тем, как безупречно она от меня запряталась, крепко-накрепко, так, что теперь ее и не вытащишь. Я не знал, куда деваться от злости! И нужно, просто необходимо было придумать способ избавиться от нее окончательно.
Когда растаял лед и началось половодье, я стал брать с собой пса и отправляться на долгие прогулки. Мы заново протоптали в подтаявшем снегу тропинку там, где я поднимался осенью к дачам, и днем она размокала на солнце, а вечером подмерзала, становилась скользкой и ярко-оранжевой в закатных лучах, и мне приходилось изо всех сил хвататься за ветки, как за корабельные снасти, чтобы не съехать в овраг. Прозрачная поверхность реки была искажена несовершенствами пылинок, вобравших в себя лимонно-желтый тусклый свет вечера. Я поднимал взгляд и смотрел на рыхлые самолетные борозды в пронзительно-синем небе, светло-оранжевые, тихо угасавшие в безветрии, и говорил псу:
— Гляди, приятель: у них там сейчас самая распутица.
Пес вел себя смешно, как щенок. Если я усаживался на берегу на какие-нибудь покосившиеся мостки, он скакал вдоль кромки воды, запутывался в прошлогодней траве, в панике бил лапами по воде, когда его начинал засасывать ил, а потом бросался в снег и принимался свирепо в нем кувыркаться; снег впутывался клоками в его шерсть, на которую он уже успел насажать репейников, и он был в таком восторге, что, навалявшись, пускался вскачь по дуге, набирая скорость, с какой можно было бы улететь на другую планету, с оглушительным грохотом пробегал по мосткам в миллиметре от моего термоса с чаем и ощутимо стегал меня хвостом по плечам. Я смеялся над ним, а он надо мной. Ему скоро наскучивало это, но он все равно терпеливо меня ждал, и мы вместе поднимались по склону, с которого еще не сошел снег, крутому, с блестящими прожилками сухой травы, как по лестнице в небесные комнаты, к птицам и ангелам в гости, — поднимались и отправлялись побродить по улицам поселка. Нам казалось, что мы остались одни во всем мире. Мы видели издалека только сторожа, но его существование, как и любого небесного тела, для нас, простых смертных, оставалось недоказуемым. В скором времени наступили дни, когда нам стало удаваться дойти до самых дальних полей, края которым не было видно из-за мокрого тумана. Мы ступали по подгнившей слежавшейся траве, над нами кричали черные птицы, и я думал: как честно, как правильно стоять здесь сейчас и мокнуть вместе с землей. В ту пору кора у яблонь под моими окнами от мха казалась зеленой, и они стояли под этой моросью, как малахитовые.
Наконец время ранней весны прошло. У самого крыльца пробились сквозь вкусно пахнущую почву фиолетовые тонкие стрелки еще не распустившихся крокусов, а вся земля в лесу покрылась первоцветами, словно зарделась от чьего-то поцелуя, просияла своим истинным цветом из-под сухих листьев: земля стала ярко-синей и такой прекрасной, что даже Ланцелот признал бы ее божеством, если бы только увидел. Лес был словно расколдованный герой в счастливом финале сказки. Хотелось броситься ему на шею, расцеловать, вскричать:
— Ну как, старина, где же ты был так долго?..
На смену зимней луне под окна явились петь птицы, и по их зову я выбирался на крышу чистить черепицу от всякого мусора и смотреть на брусничный закат за дымчатым лесом, за коричневыми и золотистыми холмами, на то, как неосторожно опускается в него ветка моей юной соседки-елочки, и в эту тихую и страшную влюбленную минуту становится кромешно-черной каждая иголочка ее точеной руки. Я смотрел, как лопаются от набухшего света крохотные зеленые крестики на всех оленьих побегах, ликующе поднятых к небесам рогатым лесом. Время весной идет так быстро, и тебе жаль каждой ушедшей минуты, — а все же ты готов все отдать за то, чтобы увидеть, что будет дальше.