Лидия кивнула.
— Пожалуй. Сегодня вечером пойду гулять в горы.
Я снял с вешалки самую теплую куртку и объявил:
— Ну а я отправляюсь в лес прямо сейчас. А ты иди и поспи еще.
Вид у Лидии был очень печальный — видимо, потому, что она не выспалась.
Действительно, начинался август — самый удивительный месяц в году, у которого все остальные на побегушках. Я шел сквозь лес, и темнота одурманивала меня прохладными поцелуями паутин. В сумрачных ветвях кто-то затеплил первые алые листья — значит, это к празднику, значит, здесь он пройдет, август, в свои пышные чертоги — в мое сердце. Все чувствовали себя причастными к торжеству: вот сверкает эмалевое крылышко стрекозы, вот крапива хвалится янтарной каплей росы, как будто это у нее орден за отвагу. Сегодня мы со всем миром опять именинники. Когда я возвращался на рассвете, Лидия обыкновенно спала, но я всякий раз случайно скрипел ступенькой или спотыкался обо что-нибудь в полумраке, и тогда она, наверное, на мгновение просыпалась и видела на подушке ранний, голубоватый луч.
В августе мне довольно сидеть у окна и смотреть в сад, ощущая в себе ровное, чудесное тепло души. Я наблюдаю за тем, как ветер в лесу сдувает с тропинок первые осенние листья, легонько, как пенку с варенья, или за тем, как идет медленный, сахарный дождь, словно в детском сне, и по Божьей рассеянности наконец-то становятся видны бесчисленные струны, которые пронизывают все пространство от неба до земли. По ковру, по подлокотникам кресла, по ножкам столика, по покрывалу текучими складками сползает праздничный блеск позднего утра; я ступаю по нему осторожно и сосредоточенно, словно это морской прибой. Я вспоминаю, что год назад пса это освещение тоже сбивало с толку: он неуклюже прыгал по комнате, пытаясь поймать ослепительного мотылька себе на завтрак, а ловил банального ночного комара, пожирал его с величественностью дракона, и ему становилось скучно. Я ставлю на подоконник кувшин с букетом гортензии, так полюбившей мой негостеприимный сад, и солнечный луч в нем незаметен, как случайно сорванная вместе с цветком травинка.
Вечером мы с Лидией выходили в сад поиграть в карты, выпить чаю и полюбоваться похожими на свечи шелковистыми кисточками вкрадчиво-прекрасных сорняков, которые я в начале лета лукаво вырывал из земли без корня. Где-то в их пушистых зарослях юная белая роза, посаженная в мае, вдохновенно сочиняла свой первый бутон, наивный, несовершенный и неповторимый. Лидия раздавала карты сразу по три, а когда игра надоедала, показывала мне фокусы и учила раскладывать пасьянсы. Еще она читала мне по памяти длинное красивое стихотворение про какую-то даму, которой непонятно почему нельзя было смотреть в окно, а только в зеркало, и я удивлялся, как это она умудрилась запомнить его все целиком. Перед ней стояло бирюзовое блюдце с абрикосами, и она с удовольствием их ела, терпеливо отвоевывая у двух назойливых, но миролюбивых ос.
Лето заканчивалось, иней на земле по утрам был плотным, как бархат, становилось сыро, и закаты за лесом начали приобретать темно-оранжевый оттенок, из-за которого деревья казались совершенно черными, искривленно-причудливыми, плоскими. Темнота все раньше заставала меня в саду и все плотнее оплетала ножки моего стула и ножки стола, за которым я работал, радуясь холоду. Я обмазывал клеем и изо всех сил прижимал друг к другу черепки своего любимого пузатого кувшина, который на днях уронил и разбил вместе с водяным его сердцем; узоры на кувшине под моими ладонями срастались обратно в материки и моря, и приятно грела кожу шершавая округлость глины, и таким чудесным удовлетворением от сделанной работы наполнялось все мое существо, когда я крепко перевязывал на ночь склеенный кувшин колючими льняными веревками меридианов.
Лидия тоже погрузилась в хлопоты. Она затеяла разбирать кухонные шкафчики — наверное, от скуки, но вид у нее был такой деловой и значительный, что я даже немножко ее побаивался и старался не заходить в кухню, чтобы ей не помешать. Один из шкафчиков оказался битком набит коробками с овсяными хлопьями: неаппетитно выглядевшее месиво из овсянки с тушенкой наш пес с удовольствием ел на обед. Лидия выставила коробки на стол и сетовала, забавно разводя руками:
— Ну вот что теперь со всем этим делать! Ты овсянку любишь?
— Нет, — ответил я.
— Естественно! И я тоже не люблю. А столько пропадает места, — Лидия покачала головой. — Отнес бы ты эти коробки обратно в магазин, может, возьмут… Крупа же долго не портится.
И я отправился на другой берег, в магазин, с целым мешком коробок с овсяными хлопьями, как будто все это было в порядке вещей. Я вышел из дому, не зная наперед, что в лесу, еще таком теплом с утра, мне вдруг пахнёт в лицо осенью, так неотвратимо и безошибочно, что станет ясно: она опять подошла ко мне незаметно. Ведь пока она приближается, ты ее не узнаешь; тебе кажется, что раз она не предупреждает заранее, не высылает открыток из Италии и из Чехии, с полузаброшенных железнодорожных станций, мол, буду в четверг к обеду, значит, это еще не она. И поэтому каждый раз оказывается, что она просто сразу пришла, и все.