Все это было бы справедливо, если бы не та особенность романа, которая позволяет называть его полуфантастическим. "Теорема тишины" относится к тому типу текстов, которые всегда особенно меня интересовали, — текстов, в основу которых положено некое умозрительное допущение. Более или менее они определимы посредством современного представления о жанре притчи. Вообразим, что будет, если человек превратится в жука; вообразим, что будет, если другой человек начнет гоняться по всему свету за каким-то полуреальным белым китом; вообразим, что будет, если кто-то начнет говорить "я бы предпочел отказаться" в ответ на любые предложения и просьбы. И у Дэшли: вообразим, что будет, если бытовое, в общем-то, представление о том, что "каждый живет в своем мире", станет реальностью, условием существования героев внутри конкретного текста. Как обычно и бывает в подобных случаях, вот это залихватское авторское "а почему бы не попробовать" приносит поразительные плоды. Мы получаем не такую-то историю про таких-то людей, а некую универсальную схему — в данном случае взаимоотношений человека со своим внутренним миром. Когда этот внутренний мир явлен в конкретном образе — в данном случае места, в котором пребывает, "находится" тот или иной персонаж, — драматизм этих отношений и таящиеся в них опасности становятся видимыми. Потому и кажутся такими "выпуклыми", вещественными описания леса и дома. Они — вывернутый в "наружность" внутренний мир Хозяина, и именно с ними на самом деле он ведет диалог. Обитатели его дома и отношения с ними — на фоне этого диалога для него нечто призрачное, докучливое, непонятное. В этом и заключается трагедия типа, описанного Дэшли: глубина, красота, гармония, которые человек способен обрести в самом себе, в конечном итоге приводят его к тому, чтобы полностью отказаться от внешнего мира, порвать связи с теми, кто его любит, — и, что самое пугающее, с теми, кого любит он сам.
Вот в чем суть этой теоремы. Как говорится на уроках геометрии, "что и требовалось доказать".
Думаю, теперь вы понимаете, почему я считаю, что актуальность этого текста особенно возросла именно сейчас. Современная жизнь складывается так, что страх привязанности все чаще одерживает верх над страхом одиночества, и все больше людей делают тот же выбор, что и Хозяин из романа Дэшли — выбор в пользу тишины. Я не буду пускаться в надоевшие всем рассуждения об "атомизации общества" и выносить приговоры — мол, то хорошо, а это плохо. Я хочу только сказать, что современному человеку "Теорема тишины", может быть, будет более понятна, чем многим современникам Дэшли. И не исключено, что грусть, пронизывающая этот роман, сегодня окажется созвучна очень многим, — а значит, это уже не совсем одиночество.
В сверхотвлеченном пространстве романа обращают на себя внимание то и дело мелькающие отсылки к русской жизни — и в тексте ирландского писателя это не может не удивлять. То на противоположном берегу обнаруживается совершенно типичный подмосковный "дачный поселок", то Профессор, сидя, на скамеечке, пьет свою любимую ряженку. Все это объяснимо, если знать, что в 70-е годы Дэшли провел в России несколько лет. Однажды в литературной компании он познакомился с советской переводчицей-синхронисткой Людмилой Зайченко — у них начался роман, и Дэшли последовал за ней в Россию. На столь узнаваемых в "Теореме тишины" подмосковных дачах он провел много времени и очень полюбил этот загородный русский быт — с соленьями, сушеными яблоками, калошами, сваленными на крыльце. Он как поэт находил во всем этом особенную прелесть — и потом перенес ее в свой роман именно для того, чтобы дополнительно отдалить его от привычного, реалистического мира. То, что для нас — знакомое и обыденное, для него стало своего рода сказочными декорациями, которые позволили ему сделать пространство "Теоремы тишины" подчеркнуто условным, постановочным. Стоит ли говорить, что в связи с этим русский читатель роман прочтет совершенно не так, как всякий другой: "постановочность", быть может, он не особенно уловит, — зато атмосферу прочувствует точнее, чем мог бы желать даже сам автор.