— Йоханнес, прекрати! — крикнул я.
Звук моего голоса потряс его. Он задрожал, как бы охваченный внезапными конвульсиями. Затем издал безумный крик, от которого у меня застыла кровь, — то был уже давно готовый вырваться крик. Сжав посох обеими руками, он поднял его и бросился на меня. Я успел уклониться от удара, который мог размозжить череп, — удар пришелся по спине. Увлекаемый порывом, Йоханнес упал и сломал посох. Однако он резво вскочил на ноги, и я выбежал со двора. Я слышал сзади его дыхание и крики, подобрал с земли палку и приготовился защищаться. Старик тоже подобрал палку, я не смог ему помешать, и двинулся на меня. Я защищался, но его воинственные крики, призывающие смерть на врага, лишали меня мужества. Такими мне довелось видеть его собратьев, бросающихся на пулемет с палками поменьше, и далеко не всегда пулемет мог остановить их.
Все мои навыки в фехтовании уступали его ярости, и тогда я понял, что, если ограничиться обороной, я закончу свои дни в реке. Я тоже стал испускать крики, возникавшие от великого страха и пугавшие меня самого, однако они придавали мне новой пьянящей силы. После второго удара, снова пришедшегося по плечу (от боли закусил губу), я сделал выпад и изо всех сил стукнул Йоханнеса по голове. Ошеломленный, старик замер и рухнул на землю, его крик превратился во всхлип, потом он замолк. Подумав, что убил его, я задрожал, растерялся и стал звать старика по имени.
Однако через секунду бледный Йоханнес уже стоял на ногах, причем таким высоким я никогда его не видел. Струйка густой крови стекала по его лицу из раны на лбу. Я отбросил палку в знак того, что не хочу больше драться, что был лишь вынужден отбивать нападение. Тяжело дыша, старик смотрел на меня залитыми кровью глазами. Слегка пошатываясь, он направился к краю двора и быстро заковылял по тропе.
— Йоханнес! — крикнул я.
Не оборачиваясь, старик ускорил шаг. Пришлось бежать за ним. Он, конечно же, хотел донести на меня, этого нельзя было допустить. Схватив старика за плечи, я умолил его вернуться обратно. Истеричный смех вылетал из его рта, сотрясая грудь; своими сухими узловатыми кулаками он попытался ударить меня в голову, пришлось схватить его за запястья, оказавшиеся неожиданно верткими, — обессилев, я уже было отступил, когда Йоханнес вдруг сполз на землю, содрогаясь от смеха. Я наклонился к нему и учуял сильный запах коньяка, — старик был пьян, а слепящее солнце довершило дело. Он какое-то время продолжал смеяться, кричать и махать кулаками, пока наконец не успокоился. Я не мог оставить его лежать на тропе под солнцем, пришлось взвалить его на закорки, взобраться на холм и уложить, смахнув с лежанки пустую бутылку.
Рана на лбу была неглубокой. Я промыл ее и сбрызнул несколькими каплями оставшегося в бутылке коньяка. Теперь Йоханнес крепко спал и иногда смеялся сквозь сон.
Это из-за его смеха (резкого раскатистого гогота, как будто приносимого ночным ветром из дальних далей) я решил убить его. Надо было убить его и уйти: глупо доверять этому старику, который теперь раздражал меня.
Йоханнес проспал до полудня, все это время я просидел в хижине, присматривая за ним, хотя рана была пустяковая. Когда старик проснулся и увидел, что я ему улыбаюсь, он попытался подняться и стал поносить меня последними словами.
Я терпеливо уложил его обратно и поднес жестянку с водой. Пока пил, он не сводил с меня глаз, а, осушив жестянку, поблагодарил.
С чрезвычайной решительностью проснувшегося пьяницы он порывался подняться и выйти на двор, но я уговорил его остаться в хижине и приготовил ему ужин. Меня не беспокоило, что я касаюсь его посуды и хлеба: моя проказа настигнет его в могиле, не раньше. Йоханнес в один присест умял банку мармелада, охотно позволяя обращаться с собой, как с больным ребенком. Едва я удалялся, как сразу слышал его призывный голос. Теперь он называл меня лейтенантом. Может, столь разительной перемене поспособствовал нанесенный ему удар, о котором я сожалел и которым Йоханнес не мог не восхититься. То был молниеносный выпад, предваренный ложным движением, обычный удар, квинта в голову, но старик оценил его. Он смотрел на меня с уважительной улыбкой, хотя не исключено, что почтение ему внушал висевший у меня на боку револьвер.
В общем, похоже, Йоханнес неожиданно стал моим другом, но не следовало доверять таким переменам, наверняка маскирующим подлый обман: назавтра под видом похода к реке за водой он мог, так же улыбаясь, отправиться на плоскогорье. Не тот это был человек, чтобы прощать. То, как ловко он обратил себе на пользу мои сожаления, полностью подтверждало это.