Теперь можно было уходить.
Однако я остался. Дня через три вернется Элиас, говорил я себе, и тогда можно будет покинуть Йоханнеса. И добавлял, впрочем, не рассчитывая на это, что мальчик принесет сигареты, а значит, не придется искать их в селениях или выпрашивать у встречных солдат. Тем меньше подозрений посею по дороге. Так думал я, тогда как на самом деле меня удержал взгляд Йоханнеса, когда, переступив порог, я обернулся попрощаться в последний раз. То был взгляд, который уже поразил меня однажды; и в тот самый миг я понял (ранее не удосуживался об этом подумать), что Йоханнес был отцом Мариам. Я никогда не задавался вопросом, кем был Йоханнес для Мариам, а теперь я это знал. Я постоянно отбрасывал мысль, что Элиас — сын Йоханнеса, и вот теперь все было ясно. Меня обманывал его внешний вид. Но в предыдущий день, во время нашей ожесточенной схватки, я убедился, что неверно отмерил возраст Йоханнеса. Я определил его годы, глядя на старика, хоронившего своих мертвых. В тот день он был очень старым.
Я остался, Йоханнес выздоровел затри дня. Можно сказать, что за те три дня мы стали друзьями, или мне так показалось.
Утром четвертого дня я стоял на краю двора, надеясь увидеть выныривающего из кустов мальчика, когда меня позвал Йоханнес. Он был еще очень слаб и учтиво указал на пустую бадейку из-под керосина, намекая, что мне придется пойти за водой, и я пошел. С нетерпением ожидая Элиаса, я упрекал себя в том, что не уточнил время его прихода, и теперь мне придется весь день высматривать его, туземного мальчугана, не имевшего понятия о времени. Четыре или пять дней, или даже четыре месяца — для него все едино. Да, он был обладателем часов, но только из тщеславия и чтобы дать послушать их тиканье своим молодым приятелям. Кто знает, когда он придет, веселый и даже не подозревающий о своем опоздании. И принесет помятую пачку или пару сигарет, или только одну, засунутую за ухо. Меня все больше раздражало то, что я ничего не уточнил, позволив ему действовать по своему усмотрению. Спустившись к реке и наполнив жестянку, я разделся и вошел в воду, дабы успокоиться.
Поплавал у берега и быстро вышел из воды, не желая рисковать. Купание взбодрило меня, и я подумал, что не должен считать Элиаса таким уж глупцом. Я неторопливо одевался, когда увидел, как в десятке метров от берега как будто вскипела вода. Через секунду я держал в руках револьвер и целился в крокодила, поскольку не сомневался, что там была именно эта бестия. Я целился, но не стрелял, зная, что пули лишь слегка оцарапают шкуру чудовища, а убить его можно, лишь попав в глаз. Я был готов бежать к тропе, оставив жестянку, которая могла только помешать. Однако бурление прекратилось, не было и намека на крокодила. “Ошибся, — подумал я, — а может, и нет”. Скорее всего, крокодил просто не увидел меня. Известно, что в воде крокодилы видят не так хорошо, как на суше. Я подождал немного, не решаясь признаться себе, что хочу, чтобы крокодил появился: было любопытно поглядеть на него. Конечно, при появлении хищника я бы унес ноги, но мне хотелось увидеть его; и отнюдь не страх внушал мне это странное желание и вовсе не научная любознательность, — я лишь хотел увидеть крокодила и выпустить в него всю обойму. А потом удрать.
Я принялся крыть крокодила ругательствами. Думаю, именно таким образом туземцы подстрекают норовистых хищников к агрессии. Я повелевал ему показаться. Почему он затаился? Решил воспользоваться моим отбытием (уже бесповоротным), чтобы выйти сухим из воды? Значит, знал, что завтра я уйду? А вот мне хотелось бы вернуться к Ней с его выделанной шкурой.
Громко проговаривая эти и подобные глупости, я возбуждался все больше. Затем, увидев вновь вскипевшую воду, хотя, может, то был случайный водоворот, я с бешеными криками разрядил в то место всю обойму. Семь выстрелов подняли лишь мелкие брызги. Не удовлетворенный этим, я схватил большой камень и бросил его в воду.
— Вот тебе! — крикнул я.
После этого, немного успокоившись, я подобрал жестянку и поднялся в деревню, где меня снова охватила тоска. Однако бесполезно было ждать Элиаса на гребне, и, вернувшись в круглую хижину, я стал заряжать пистолет. У меня оставалась только одна обойма. Впрочем, вряд ли когда придется пустить ее в ход, говорил я себе.
В тот день птицы робко входили в мою хижину, а при первом крике выскакивали, не заставляя повторять. Я плюнул на спину одной из птиц, смотревшей на меня; задрав лапу и склонив голову набок, она с клекотом взлетела и, не найдя выход, скрылась в соломенной кровле. “Они научились узнавать меня”, — подумал я. Беда в том, что туземцы охотой не занимаются, а птицы приобретают достойные сожаления привычки и считают, что все должны терпеть их фамильярность.