Бестия получила сильнейший удар ногой под нижнюю челюсть. Опершись на хвост, она описала полукруг и рухнула спиной в воду. Я видел ее напряженный в усилии беловатый живот, испещренный отвратительных цветов разводами, и скрюченные лапы. Затем крокодил исчез в поднятой пене, перевернулся, возможно, оглушенный или только удивленный, и ушел на глубину.
В свою очередь удивленный его бегством, я плюхнулся на песок, чувствуя, что не могу связно мыслить. Стал массировать лодыжку и громко разговаривать сам с собой, и не заметил Элиаса, спускавшегося по тропе и звавшего меня быстрыми заговорщицкими жестами. Подойдя ближе, он сказал, что карабинеры ушли, и можно возвращаться.
Теперь-то легко говорить обо всем случившемся в тот день. Вернувшись в селение, Элиас развязал свой вещмешок и достал из него сигареты и фруктовые и мясные консервы. Опьяненный первой затяжкой, я забыл спросить Йоханнеса, зачем приходили карабинеры. Я сделал это позже. Оказывается, их привлекли звуки выстрелов. То были мои выстрелы по воображаемому крокодилу. Карабинеры столкнулись с Элиасом и решили пойти за ним: добротная одежда мальчика и его битком набитый вещмешок вызывали подозрение. Но Элиас умел молчать, а старик повел себя наилучшим образом. Его пенсионное свидетельство было прочитано и одобрено.
На следующее утро, на рассвете, я собирался покинуть селение. Я был настолько воодушевлен, что решил испытать удачу, даже если дорога до Массауа очень длинна. Прощаясь с Йоханнесом, я был тверд в своем намерении уйти, однако зря я спросил старика, что бы он хотел получить от меня на память. Возвращая деньги, Йоханнес указал на наручные часы и сказал:
— Это.
Старик вперился в меня взглядом, но больше, чем бледность, меня выдало непроизвольное движение — я завел за спину руку с часами, которые женщина, побывав в селении, конечно же, показала. Когда ко мне вернулась способность говорить, я сказал:
— Пойдем.
И оставил старика одного возле могилы Мариам.
Из селения я не ушел. Не ушел, потому что Йоханнес признал существование Мариам и теперь должен был говорить о ней, и сказать, обоснована или нет моя зыбкая надежда. Когда через день (я не видел старика сутки) я спросил его обо всем том, что мне хотелось знать, он ничего не ответил. Я показал ему мои язвы, он покачал головой. Долго разглядывал их. Тем же вечером он приложил первую отвратительную примочку на мой живот и на руку. Всхлипывая, я принимал примочки, хоть и не верил в них, — это было невозможно, не могло быть правдой, что я могу излечиться. Отупев от всхлипов, я до рассвета провалялся в хижине (лучшей из всех).
Утром сорок первого дня я пошел по короткой тропе — сдаваться. Пожалуй, прятаться было бесполезно. Язвы заживали, Йоханнес не обманул. И все же на первом рисунке той книги была моя рука.
Проходя мимо могилы Мариам, я увидел, что она покрыта соломенной крышей, которую поддерживали жерди, оструганные стариком.
VII. Темные места
Когда пару дней спустя я поведал свою историю младшему лейтенанту, он не сказал ничего. Продолжил смотреть на долину, светлевшую под первыми рассветными лучами, взглянул на торчавшие напротив горы и промолчал. Признаться, я ждал какой-нибудь назидательной цитаты. Я поспорил бы на все имеющиеся в кармане деньги (включая украденные), что ради верности своему робкому цинизму он мог вспомнить кого-то из своих любимых авторов. Иными словами, я боялся услышать чужую фразу, продиктованную ему его молодым и дерзким нравом.
Или что-то о рае, место в котором порой добывается самыми плохими поступками. Или об отказе извлекать мораль из покорных случаю фактов и, соответственно, об отказе искать мораль в случайной игре обстоятельств. Вместо этого, молчаливый и недвижимый, он продолжал смотреть на долину. Я боялся, что рассказ о моих злоключениях нагонит на него дремоту, но он до сих пор не прилег, и по-прежнему изредка попыхивал кончик его сигары. Вероятно, младший лейтенант о чем-то думал. А может, он нашел мою историю малоинтересной и сожалел об украденных у сна часах. Или слушал радостные голоса солдат, воспевающих последнюю ночь на краю долины. После подъема мы направимся к побережью, чтобы через четыре дня погрузиться в корабельную утробу. А еще через восемь дней будем в Италии.