— Ну и что? — спросил я. (Мне подумалось, что младший лейтенант склонен все усложнять.)
— А то, — продолжил он, — что рабочие, всегда готовые поразвлечься, убедили молодца, что женщина действительно находится на стройке в одной из палаток. Но в какой именно? Может, в докторской? Бесполезно было задавать этот вопрос, поэтому молодой скрипач, сдерживая ревность (которой аборигены пренебрегают, поскольку всем вещам придают истинное значение), прождал до заката и, возможно, шутка показалась ему неуместной. И тогда, навсегда испортив свой документ о лояльности итальянским властям, он палкой отходил рабочего.
— Рабочего? — удивился я.
Едва не опередив мой вопрос, младший лейтенант ответил:
— Да, и мы можем даже полагать, что речь идет о рабочем-блондине.
— И за это скрипача повесили?
— К несчастью, той же ночью на стройку напали бандиты, их прогнали, но они кое-что унесли и оставили несколько трупов. Рабочие связали нападение с угрозами скрипача, даже сочли его главным подстрекателем. И на следующий день явились заптие, которых больше заботило преподать урок в назидание, чем начинать расследование. Хватило одного лишь подозрения.
— Понятно, — сказал я, — если не ошибаюсь, ты хочешь взвалить всю ответственность за резню на мой выстрел, из чего вытекает, что все будущее Африки может подвергнуться опасности из-за выстрела из моего револьвера?
— Да нет, — сказал младший лейтенант, — но резня прервала цепь несчастливых обстоятельств, возникших после твоего выстрела. Но, в свою очередь, выстрел из твоего револьвера завершил другой цикл несчастливых обстоятельств. Но которое из них было первым? Если б мы это знали, получили бы ключ к разгадке твоей истории. А пока она представляется партией в кости, где все отдано случаю. Так какое из обстоятельств было первым? Опрокинувшийся грузовик? Прикрытая падалью развилка? Твой привал у реки? Твой страх? Скала, о которую срикошетила пуля? Бестия? Или Ее посылки со сладостями? Или просто-напросто твой больной зуб? Зуб мудрости?
— Нет, — сказал я, — не зуб мудрости.
— Ну, — продолжил он, — хоть это хорошо. Однако мы так и не продвинулись. Как и все истории этого мира, твоя тоже не поддается расследованию. Если только не допустить, что “несчастливые обстоятельства” преследовали тебя, поскольку были частью твоей личности. Подчинялись только тебе. В сущности, ты сам был теми обстоятельствами. Но от какого отталкиваться? Какую мораль можно из них извлечь? А такую, что из поверхностного юноши, каким был, ты превратился в мудрого человека, и только благодаря некоему совершенному тобой убийству, которому ты не придал ни малейшего значения. Поздравляю.
Мы помолчали. Убийство Мариам представлялось мне теперь преступлением неизбежным, но совершенным отнюдь не по тем причинам, которые, как я думал раньше, меня к нему подтолкнули. Оно казалось мне не злодеянием, а скорее кризисом, болезнью, которые навсегда должны защитить меня, открыв мне себя самого. Сейчас я любил свою жертву и мог опасаться только того, что она покинет меня.
За мостом выли шакалы, день провозглашал свой приход. А прямо за гребнем возвышались горные хребты, где стоящие на расстоянии более ста километров один от другого небольшие монастыри принимали людей, ищущих только одиночества. Вероятно, одиночества несколько отличного от того, которое печалит нас в наших городах, выталкивает нас на улицы, в кафетерии, театры, чтобы дать нам утешиться, погреться теплом не менее печальных людей. Но как они могут жить под этим небом, закрывающим горизонт, как занавес, и среди этих черных базальтовых гор, расцветающих весенней порой?
— Продолжим, — сказал я. — Теперь тюрбан.
— Продолжим, — сказал младший лейтенант и добавил, что, по его мнению, этот момент трудно прояснить. — Почему женщина носила тюрбан, если она не была неприкасаемой?
— Это я хотел бы узнать от тебя, — ответил я. — Более того, если мы не разгадаем эту первую загадку, бесполезно переходить ко второй.
Младший лейтенант кивнул в знак согласия и заявил, что у него есть две гипотезы.
— Первая заключается в том, что ты придумал тюрбан уже после, когда в церковном дворе мы подошли к двум девушкам, действительно носившим тюрбаны.
Я рассмеялся, а он заметил, что эта гипотеза не должна меня удивлять. Разве я не знаю, что памяти свойственно предвосхищение? Он продолжил. Вторая гипотеза требовала сравнения. Женщина накрутила себе тюрбан, чтобы помыться, хотя знала, что тем самым совершает кощунственное или, по крайней мере, абсурдное действие. Как она могла осмелиться на это в здешних краях, где (здесь младший лейтенант отчеканил слова) сохраняют добродетели, которые другие народы постепенно утрачивают, — веру и уважение к культу?