— Попробуем, — сказал он, — применить сравнение. Представь, что мы входим в дом, где нас никто не встречает. Мы идем по коридору и по ошибке (да, по ошибке) попадаем в ванную комнату, в которой застаем голую хозяйку дома, собравшуюся помыться. Заурядное зрелище. Это ее излюбленное место для самолюбования и времяпровождения. А на голове у купальщицы — поповская скуфья.
— Точно, — сказал я. — Но в каком это доме ты увидишь такое незаурядное зрелище?
Младший лейтенант тихо сказал:
— В доме для душевнобольных.
Я не смог удержаться от смеха. Значит, Мариам была сумасшедшей! Мне показалось бесполезным опровергать его гипотезу, и я сказал:
— Продолжим.
— Продолжим, — повторил младший лейтенант.
Но мы замолчали.
“Через четыре дня, — думал я, — в Массауа посадка на корабль”. Солдаты опьянеют от солнца и вина. А дальше — Красное море, горячее грустное море и, наконец, Порт-Саид. А последним воспоминанием об Африке станет огромная реклама виски на входе в порт. Это первый монумент, который видишь, прибывая в Африку, и последний, покидая ее.
Вторым темным местом в моей истории были язвы. Когда я заметил, что они могли возникнуть из-за расстройства пищеварения, младший лейтенант покачал головой.
— Во всяком случае, попробуем мыслить рационально, — сказал я. — Возможно, их вызвало отравление крови. А постное питание в селении и примочки Йоханнеса их вылечили. В общем-то, это не темное место, — заключил я, — хотя на первом рисунке в книге изображена моя рука.
Младший лейтенант надолго задумался, а потом сказал, что не считает туземца способным вылечить язвы, вызванные интоксикацией крови.
— Язвы от проказы — да, — добавил он. — Здесь сплошная метафизика, а Йоханнес пропитан ею насквозь. Но другие язвы — пожалуй, нет. Пусть оставит их излечение “синьорам”; в этом, к счастью, признак их превосходства.
— И тогда?
— Тогда язвы не обсуждаются, а принимаются как есть.
А поскольку я улыбнулся, то младший лейтенант сказал, что мы сможем попытаться рассуждать рационально, но лет этак через десять.
— Нет, — выпалил я, — примем их без обсуждения.
Мы рассмеялись. Из расположения части долетал шум голосов, солдатское пение прекратилось, все принялись собирать пожитки. На кухонных огнях кипели кофеварки.
— Хотелось бы знать, — сказал младший лейтенант, — ответ Лазаря на вопрос, что он видел в потустороннем мире. Вероятно, постоянно витающий в облаках Лазарь ответил, что не обратил на это внимания.
Мы помолчали еще. Возможно, мы оба думали о Йоханнесе, и то были мысли, которые приходят в голову, когда смотришь на освещенную дымным рассветом долину в начале долгожданного дня. Я думал о Йоханнесе, о его примочках, о его последнем привете, посланном с гребня холма.
— Остается майор, — сказал я и добавил: — И я сам могу прояснить это темное место. Совершенно очевидно (здесь я засмеялся), что майор струсил.
Солнце сбоку било в окутанные мраком горы, тогда как долина выглядела дремлющей, как страдалец, который ночью из-за бессонницы не сомкнул глаз и дождался первых лучей солнца или шелеста метлы по мостовой, чтобы наконец уснуть. Уже затихли ликующие крики, ночной бриз уступал место утренней жаре.
— Остается майор, — повторил я.
Младший лейтенант зажег новую сигару и сказал:
— Да, майор испугался и передумал на тебя заявлять. А может, и не испугался, а только отложил это на время. Трудно сказать.
— Он передумал, — сказал я. — Как бы он объяснил свои заработки? Он испугался потерять их, вот и все.
Мне вновь привиделся майор, похаживающий по причалу и присматривающий за ящиками, которые со сверхчеловеческими усилиями выгружали полураздетые туземцы. Он следил за выгрузкой хитроватым взглядом, глаза ходили как на шарнирах, скользили от причала к бирюзовому грузовику, охлаждавшемуся в тени бара.
— Это звучит слишком просто, — сказал младший лейтенант. — Во всяком случае, было бы полезно покопаться в его страхе. Страх имеет массу градаций, которые можно классифицировать. Существует первичный страх и страх людей мудрых и осторожных, страх, который… Я тебе не надоел?