— Ах, Лидия, пощадите меня, — жалобно подвывал Профессор с верхней лестничной площадки. — В конце концов, каждому позволительны небольшие слабости… Я ведь не только за себя беспокоюсь… Ведь всегда следует допускать вероятность…
Лидия слушала его и смотрела в потолок с отвращением.
— Вы просто смешны! — громко заявила она и добавила: — Вы слышите меня?
Профессор свесился через перила, на секунду куда-то подевал свое обычное младенческое выражение лица и заметил:
— Дорогая моя, вы такая безжалостная, что аж скулы сводит.
Снаружи стало темно и заскрипели сосны на разные голоса, как исполинский орган, закачались, словно хрупкая осенняя трава под зеленым ветром, откликаясь на поступь незримого, одряхлевшего и страшного бога. Пес взбежал на крыльцо, и глаза его горели азартом, восторгом и ужасом, а шерсть была наэлектризована и пахла металлом, — он был счастлив, как человечий подросток, который в грозе наконец обрел собеседника и соперника себе по плечу. Все посмотрели на пса с неодобрением.
— Скотина, — обратился к нему Ланцелот. — Поди прочь сейчас же! У тебя грязные лапы, а тут ковры постелены!
— Какой хозяин, такой и пес, — противно пискнул сверху склочник-Профессор и тут же снова куда-то исчез, не слушая Ланцелота, который немедленно пустился в объяснения, что этот пес почему-то вовсе не его, а мой.
Я поднялся с места, прикрыл дверь, погладил пса по мокрой встрепанной голове и отправился в кухню варить кофе. Кухонное окно у меня выходит прямо на обрыв, и мне было видно из-за подставки для вымытых тарелок, как жутко побелела перед грозой река у подножия холма и как шумно посыпались с ветвей наискосок первые капли под порывом ветра — легкие, прозрачные, светлые, как пушинки отцветшего одуванчика. Утром, когда будет туман и тишина, я смогу спуститься вниз и поглядеть, как эти капли, невредимые и неподвижные, лежат на отяжелевших стеблях прибрежной осоки, — повернешься неосторожно, вздрогнешь от резкого крика осенней птицы в камышах, — и вот уже все пальцы унизаны ледяными серебряными перстнями, дождливым печальным наследством. После таких гроз наутро всегда тепло; выйдешь в сад — и солнце превращает кожу в гербарий теней, на лепестке шиповника сидит радужная жужелица, неотличимая от горящей в лучах прощальной капли. И здесь бывают свои подделки! И все, все это, подлинное и фальшивое, — все это мое, все приметы, все тайные лесные знания, все почести и все знаки отличия.
Никому из них невдомек, как сейчас, во время дождя, притаились рыбы в речных глубинах и выдры в замшелых ивовых корнях. Они просто выпьют со мной кофе — Профессору две ложки сахара, Ланцелоту пять, Лидии — щепотку корицы; вот-вот уже можно будет снять с плиты кофейник с тонким слоновье-изящным носиком и вернуться к ним в уютную Круглую комнату, в которой пахнет индийскими благовониями из темно-красных шелковистых шкатулочек Лидии. Эти благовония совершенно выводили из себя Ланцелота. Он плевался, крестился каждый раз каким-нибудь новым способом и вечно в разные стороны и обидно обзывал Лидию гнилой нечистью.
Тут постучали в дверь. Я удивился, потому что грохотало так, что я чуть было не бросился помогать Профессору закрывать окна, — а все-таки в дверь постучали.
— Кого это черт принес в такую погоду! — заорал Ланцелот и что-то, как мне послышалось, разбил в Круглой комнате.
Он был жутко неуклюжий, этот Ланцелот. Судя по всему, это была узкая ваза из зеленого стекла, — потом я не мог ее доискаться, а ведь я так хотел поставить в нее букет из моих лучших гортензий для комнаты Анни. Однажды я все-таки нашел ее осколки в шкафу в Ланцелотовой комнате и сделал из них для Анни новую вазу, — вдавил их в глину, и дело с концом. Она потом так замечательно смотрелась в ее лиственно-зеленой комнате. Но это было гораздо позже, а тогда, накануне осени, над елями вспыхивали молнии, выштопывали по всей лужайке серебряными иглами что-то пугающее и значительное, а в комнате Анни не горело еще ни одной лампы, и Ланцелот ввалился прямо ко мне в кухню и давай командовать:
— Эй, дружище, я тебе не советую открывать, это наверняка наше сатанинское отродье с ножищами науськало на нас свою компанию. Слыхал, что я тебе тут толкую? Куда это ты поперся, кретин?!
Я прошел мимо Ланцелота к двери, отодвинул щеколду и впустил в свой дом Анни, — хотя теперь я готов побиться об заклад, что в чем-то Ланцелот был прав, и надо было мне его послушаться. Но ведь это мой дом, — сказал себе я. — Только мой и ничей больше.