Причиной всех ее маневров, однако, был не поиск развлечения, а кровавая, унизительная нужда. Отец Стеллы, который с 42-го года находился на восточном фронте, к этому моменту уже давно промотал все семейное состояние — опять же, как и на что, теперь уже не узнать. Назовем наименее вероятную версию: потратил на благотворительность. Стелла не могла признаться, что иногда еле держалась на ногах, глядя на фотокопии, покрытые арамейскими символами, — так кружилась от голода голова; ее одежда, украшения и косметика были последним, что осталось от семейного наследства, а единственным капиталом Стеллы являлась красота. Она была любовницей и начальника церковной организации, и заместителя командира воинского округа, но вследствие какого-то демонического невезения никто не хотел брать ее в жены. Наверное, в глубине души любой мужчина хотя бы немногим опытнее Стеллы чувствовал, насколько отчаянно она нуждается в нем. Однако какой бы смешной и нелепой ни казалась ситуация, отчаяние Стеллы было неподдельным, для этого достаточно хотя бы на миг попробовать инвертировать картинку.
Впоследствии никому так и не удалось узнать, как произошло зачатие ребенка; это обстоятельство вкупе с некоторыми другими оставило неопределенность в вопросе о происхождении Ольги: однако эту неопределенность практически полностью развеяло успокаивающе очевидное сходство между ней и Петером — тот же хорошо очерченный, выступающий подбородок, резкий профиль, высокий лоб. Скорее всего, все случилось на кафедре у Петера, под взглядами Шиллера и Вагнера: эти вуайеристские бюсты затем стояли у него дома всю жизнь, до самой последней минуты.
19 марта 1944 года 58-й корпус особого назначения подошел к Кашше со стороны Рожнявы, оставил в городе небольшой гарнизон и помчался дальше в сторону Мишкольца. Кашша стала центром Первой операционной зоны, объединяющей Закарпатье и Северо-восточную Венгрию, а также примыкающего к ней Восьмого жандармского округа. С точки зрения планов на будущее город имел стратегическое значение: он находился близко к польской границе, являлся железнодорожным узлом и был легкодоступен и по автомагистрали. Венгерская часть под руководством Адольфа Эйхманна и Ласло Ференци уже в начале года, когда велись обсуждения о ходе ликвидации евреев в Первой операционной зоне, разработала подробный логистический план перевозок. Эйхманн даже вызвал в Кашшу Рудольфа Гесса, коменданта концлагеря в Освенциме, чтобы этот обстоятельный человек лично убедился в пропускной способности города. Гесс прибыл в сопровождении своей ищейки и выказал удовлетворение предпринятыми мерами. Когда же в “Фелвидеки уйшаг” стали давать объявления о том, что ищутся “благонравные христианские семьи” для передачи им ныне бесхозных еврейских лавок — их прежние владельцы на кирпичном заводе ждали погрузки в вагоны или (отдавая себе отчет в предстоящем) совершали коллективное самоубийство, — восточный фронт уже развалился, только в Венгрии об этом еще никто не знал за исключением немногих посвященных.
Но в городе евреи продолжали прятаться и в течение всей осени, и тут внезапно выяснилось, что христианский дух — хотя бы в виде одинокого огонька свечи, но все же — еще хранит в себе что-то от света Христа. Огонек этот горел в заложенной дальней ризнице в крипте доминиканского монастыря, куда Зерковиц, светловолосый, угреватый семинарист — позже его забили до смерти коммунисты — в последний момент все же впустил семнадцать умолявших его о помощи человек — правда, не раньше, чем жандармы снаружи начали угрожать, что выломают дверь. Зерковиц был учеником Петера, они вместе организовывали укрытие гонимых евреев, которые уже не могли оставаться в своих прежних убежищах. Стеллы как раз не было дома, и Петер на рассвете собирал людей, таская с собой на руках Ольгу. Возможно, ему не хватило лишь полминуты, чтобы успеть выбежать из храма перед приходом жандармов: не оставалось ничего иного, как спрятаться вместе с евреями в тайнике. Вход туда на время обыска прикрыли папским гербом и лишь на следующий день заложили целиком, оставив единственную щель изнутри камина, ровно такую, чтобы можно было протолкнуть через нее в комнату еду, а обратно — посудину, полную испражнений девятнадцати человек. Это произошло двенадцатого октября, во второй половине дня. Весь последовавший за этим месяц остался в памяти Ольги бесформенным облаком. Люди перешептывались в темноте, дурно пахнущие, хиреющие тела теснились друг рядом с другом — этот спуск в преисподнюю стал первым ее воспоминанием о мире. Подобно древним жителям ледникового периода, они провели недели во тьме подземелья, путаясь в запахе тел и призраках друг друга, так что порой даже не могли понять, какие из этих тел и душ — их собственные.