В этой жуткой темноте зародилось сознание Ольги, и согласно логике мифа этот изначальный спуск в преисподнюю должен был на более позднем отрезке ее жизни, уже на более высоком уровне обернуться своей противоположностью. Быть может, на это надеялся и Петер, когда решил, что не просто будет терпеть малышку рядом с собой, но и постарается сыграть для нее роль матери — ведь когда они снова вышли на свет божий и вернулись в разоренную квартиру, где потом слепо слонялись по углам, Стеллы уже не было в городе, а о ее судьбе ходили противоречивые слухи.
Среди дымящихся развалин Будапешта Петер таскал Ольгу с собой в университет на первые пары, а если та начинала скрипуче плакать, то бросал свои мертвые языки, укачивал ее и что-то напевал. Во время побега ему удалось спасти часть библиотеки, и когда зимой 47-го прибыла вторая половина — которая загадочным образом пережила в подвале епископа все опасности, не пошла на растопку костров у русских солдат и на которую даже чехословацкое государство не предъявило свои претензии, — то крошечная квартирка на проспекте Аттилы превратилась в тесный склад, где девочка играла сама по себе среди книжных башен и гор, пока Петер, сгорбившись над письменным столом, работал над своей большой монографией о появлении стоиков и происхождении орденских уставов: к голосу времени он был практически равнодушен. Отблеск от света газовых резаков вибрировал на потолке, солдаты распиливали на части скопившиеся в парке Вермезе остовы танков, и маленькая девочка настолько привыкла к этому световому явлению, что, когда оно прекратилось, еще долго плакала ночами в темноте, и отец, как ни старался, не мог ее утешить. Когда власть перешла к коммунистам, Петер был настолько занят своими отцовскими (и материнскими) обязанностями, что даже не заметил, как табличку с его именем сняли с двери, и еще несколько дней торчал на кафедре с фотокопиями арамейских текстов под мышкой; потребовалось вмешательство одного неравнодушного консьержа, чтобы спецслужбы не сочли его рассеянность сознательной провокацией. Одновременно он не замечал и того, что женщины, то и дело возникавшие рядом с ним с намерением помочь, интересовались вовсе не его дочуркой: как только он исчезал из поля зрения, они заталкивали Ольгу в пустую кладовку или передавали соседям, а сами отправлялись по своим делам. Девочка очень скоро поняла, что мир — слишком сложное место, чтобы можно было объяснить в двух словах, — а Петер только десятилетиями позже узнал, что няньки, которых он сравнивал с образами великих женщин из мифов прошлого, тем самым поддерживая в них ложную надежду, что лишь самая малость отделяет эти фразы от ухаживаний, — на самом деле были расчетливыми злыми шлюхами. Уже во взрослом возрасте Ольга любила давать такие характеристики подружкам отца, ни одна из которых так и не стала ей мачехой.
Петер обзавелся таким немалым количеством друзей и поклонников за свою предыдущую карьеру, чтобы не оставаться совсем одному. Правда, вскоре выяснилось, что продолжение его ранних работ никому не интересно, но, по крайней мере, издательство Академии наук поручало ему некоторые переводы, на деньги с которых семья кое-как перебивалась. Подписанный именем Петера перевод греческих атомистов оказался в учебниках кратких курсов для партийных школ, отчего тот преисполнился надежды на издание своей объемной монографии по истории церкви. Поскольку мягкими намеками отделаться от Петера не удалось, редактор в конце концов с криками выбросил рукопись в окно. Несмотря на то, что дома лежали еще две копии цвета индиго, Петер много дней ходил по близлежащим улицам, собирая текст по листочку, заглядывая в квартиры, осматривая подвалы, но, разумеется, даже так полностью восстановить рукопись ему не удалось. Поразительно, с каким наивным упорством он отказывался замечать, что время обертывает восточную половину мира свинцовой фольгой: по вечерам он читал Ольге мифы и легенды, и воображение маленькой девочки наполняли необыкновенные, фантастические создания разных эпох. Уже в этот момент язык и мифы нового времени потерпели поражение, и Ольга навечно опоздала с тем, чтобы обрести пристанище в собственной реальности. В то время как весь мир вокруг распевал пионерские гимны и через шипящие радиопередатчики охотился за новыми музыкальными мотивами, в Ольгиной голове теснились коротенькие стихи на латыни, средневековые гимны, греческие пентаметры и арамейские заклинания. Квартира на проспекте Аттилы превратилась в остров Просперо, хотя внешний мир оставался на расстоянии вытянутой руки.