В конце года квартира на проспекте Аттилы в ходе единого тектонического сдвига освободилась от нагромождения книг и картин. Привычные тропы, укромные уголки, книжные хребты, за долгие годы ставшие Ольге домом, исчезли с карты. Выяснилось, что в паркете под ними не хватает изрядного количества плашек, а кое-где пол и вовсе усеян осколками от бомб. Шлифовать было нечем, да и заниматься этим было некому, так что осколки выковыряли, целостность покрытия восстановили, сначала залив пропуски гипсом, а затем покрыв уже весь пол найденным где-то немецким корабельным лаком, сохранившимся еще с довоенных времен. Стелла позаимствовала из театра порванную во время осады города парчу и изгрызенные молью шторы, чтобы хотя бы отчасти восстановить атмосферу прежней квартиры в Каш-ше, атмосферу времени, когда ее отец еще не разбазарил все, что у них было. Смесь запахов сцены, парфюма, пота и пыли, исходившая от занавесок, наполнила квартиру.
Мать приглядывала за Ольгой все меньше, пару раз забывала ее в театре, в кондитерской, садилась без нее в трамвай, в то время как толпа выносила девочку из дверей; но случалось, что и просто-напросто забывала утром взять с собой. Ольга вскоре осознала, что плакать или наказывать маму обиженным молчанием бесполезно, Стелле это как с гуся вода, но как она ни старалась, самой ориентироваться в городе у нее не получалось. Она прилагала все усилия, чтобы отыскать в пространстве надежные метки, но и эти проверенные точки ускользали, пропадали, испарялись, как будто весь мир превращался в поворотный круг, как в театре, и декорации сменялись с дьявольской скоростью. Но девочка была упрямой и не сдавалась, снова и снова пытаясь вернуться домой из забвения, в то время как дорога все безнадежнее заводила ее на рабочие окраины, в пригороды и леса. Ольгу приводили домой то стражи порядка, то встревоженные матери, но однажды она провела целых два дня на вокзале в Ракошчабе, пока кто-то все же не заметил ее и не подозвал полицейского. То, что пространство — враг, что предметы бесстыдно изменяют свой облик и не склонны задерживаться в памяти, она с ожесточением обращала против себя. Ольга таскала у матери сигареты, выходила на рассвете на лестницу, садилась на ступеньки и выпускала дым.
В течение этих месяцев Петер садился в междугородний автобус до Эстергома вместе с усталыми торговками и бурчащими работягами, которые мотались в город каждый день, и, зажатый ими со всех сторон, перевозил на виллу Брауна библиотеку и гипсовые скульптуры в рюкзаке и чемоданах из вулканизированного волокна. Невероятной милостью было, если временами удавалось вымолить у музея дымящий выхлопными газами грузовик с брезентовым чехлом, чтобы по крайней мере не тащить на себе, а потом везти автобусом статуи побольше. Дискобола Мирона — правда, его уменьшенную копию — он вез на руках до самого Вишеграда, где кто-то вызвал полицию, и из-за предъявленного ему обвинения в краже предмета искусства он провел всю ночь в неотапливаемой камере, но на вышестоящее руководство это не оказало никакого воздействия: грузовики, мол, служат более высоким целям — делу народного хозяйства, так что нечего изымать их из процесса построения коммунизма ради каких-то частных делишек. В то же время Петеру нужно было постараться в срок завершить переезд и подготовить особняк, потому что он догадывался, что это его единственный шанс незаметно спрятаться от враждебного внешнего мира, не навлекая на себя гнева начальства. Так прошло несколько месяцев — в ежедневных разъездах туда-обратно по несколько раз, и на дворе уже стояла поздняя осень, когда Петер столкнулся с тем, что Ольга пропадает где-то целыми днями, а ее мать даже о самых незначительных проблемах беспокоится больше, чем о том, где она оставила девочку на этот раз. Он впервые почувствовал, как его переполняет безудержный гнев. Не осмелившись, однако, призвать Стеллу к ответу — позже он часто проклинал себя за малодушие, — Петер предпринял меры: он стал брать дочку с собой. Он будил ее на рассвете, буквально заливал в нее кофе с молоком, затем они вместе тряслись в трамвае до музея, набивали книгами несколько чемоданов и рюкзаков и садились на автобус дальнего следования. Ольга была невероятно счастлива оттого, что кто-то находит ее действия важными и полезными, и радостно семенила вслед за отцом с рюкзаком, нагруженным хрестоматиями по патристике в кожаных переплетах. В заиндевелом ноябре, продрог-нув, они добирались до особняка, и Петер зажигал все конфорки настольной газовой плитки, чтобы хотя бы немного прогреть кухню, — пока не выяснилось, что вилла Брауна скрывает в себе одну из самых современных и искусных по меркам своей эпохи систем отопления; только вот главный ее элемент, великолепный шведский котел, от которого ответвлялись десятки труб воздушного отопления и теплого пола, до сих пор ни разу не запускался. Он ждал своего часа в подвале, словно джинн, готовый служить хозяину, только волшебное слово, чтобы его пробудить, оказалось позабыто. Из бюджета музея региональным филиалам щедро выделяли средства на уголь — его давно уже доставили в дом и лопатами сгребли в подвал; по угольному скату бруски сразу попадали в портал для подачи топлива, так что больше ничего делать было не нужно, оставалось только отыскать кнопку, запускающую это чудовище. До самого обеда они нерешительно переминались перед панелью управления, а затем Петер набрал побольше воздуха в легкие и потянул за самый большой рычаг. Послышались тихое шипение, ворчание, затем раздался вздох, вся гигантская металлическая конструкция едва заметно содрогнулась и только что не спросила: “Чего изволишь, милый хозяин?”. Через полчаса по дому разлилось приятное сухое тепло, книги и скульптуры довольно испаряли из своих тел набравшуюся в них за эту холодную осень влагу. И хотя снаружи был конец туманного ноября, от этого тепла мир неожиданно исполнился какого-то обнадеживающего сияния. Тогда Ольга почувствовала, что дом их принял, да и сам особняк не мог не ощущать того же самого.