— Он идёт, — произнёс X.
— Как он выглядит? — негромко спросил я.
— Он в очках.
Багров носил черепаховое пенсне.
— Тяжело… — зашептал вдруг X. — Он тяжёлый!..
«Ради бога, прекратите всё это», — хотел сказать я, но вдруг незнакомый сиплый голос внятно произнёс:
— Я ненадолго.
Пульс X. зачастил.
Я назвал Багрова по имени и, запнувшись, вспомнил отчество.
— Слушаю, — сказал медиум чужим голосом — сиплым, высоким. И я сразу спросил о главном.
— У вас были контакты с охранкой?
— Понятно, были. Как бы я в театр да и в Александровский сад прошёл?
— Я не про то. Вы… служили в охранке?
— Никогда в жизни, — просипел медиум.
— Но ведь говорят…
— Даже, наверное, кричат. Мне здесь не слышно.
Вот она — знаменитая презрительная ирония Багрова. Я уже позабыл, что рядом со мной сидит мистификатор, собственно, жулик, поскольку он берёт деньги с доверчивых дураков вроде В. В. и меня. Это был театр одного актёра — и притом великого.
— Вы убили Столыпина? — почтительно спросил один из гостей.
— Это была казнь.
— Ой, это кто-то другой!.. — тихонько ахнула девица.
— Тише ты!
— Но это же его казнили, а не Столыпина!
— Ты замолчишь? — поинтересовался бас вполголоса.
Стало тихо.
И вдруг в тишине прозвучало негромкое покашливание. Я понимал, что это кашляет X., но у него даже губы не дрогнули. Вот они задвигались, но как-то неестественно отставая от произносимых слов, как в плохо дублированном фильме. Чревовещатель?
— У меня вопрос, — сказал медиум всё тем же высоким сдавленным голосом.
Ногти В. В. впились мне в руку. Я был растерян. Так не должно быть, так не бывает, ни о чём подобном я не слышал и не читал. Они только отвечают. Их вызывают, и они отвечают.
— Вопрос. Вы живые?
Мы оцепенели. В ушах у меня тонко звенело. Язычки пламени колебались над оплывшими свечами — одна из них слабо потрескивала и меркла… Погасла.
— Ушёл, — зевнул X.
Мы продолжали молчать. X. спал.
— Ну как? — зашептала девушка напротив. — Как вам понравилось?
— Что?
— Вызывание мёртвых!
— Да мы этим занимаемся вот уже столько лет, а остановиться никак не можем.
Я острил, и удачно, и благодарил X. («Интересно было?» — равнодушно спросил тот), чокался (посошок на дорожку), но на душе у меня скребли кошки. Я не понимал. Я и сейчас ничего не понимаю.
Майк ГЕЛПРИН
ПЯТОЕ ЖЕЛАНИЕ
Рассказ
Говорят, что если идти через Волчий Лес на восток, то на третьи сутки к Змеиному Болоту выйдешь. Посреди того болота Волшебный Камень и стоит. И кто дойдёт до него, тот век счастливым будет — все желания Камень исполняет, никому не отказывает.
Говорят-то говорят, да врут, конечно, потому что через Волчий Лес пройти — это вам даже не Чёртово Озеро переплыть. Через Озеро и Кузнец плавал, когда моложе был, а сыновья его и по сей день плавают. О Рыбаке и говорить нечего — он с Чёртова Озера кормится, так целый день на нём и пропадает, лихой он человек, бесстрашный. Но через Волчий Лес ни Кузнец, ни Рыбак не рискнут — безнадёжно это. Сам Пасечник не рискнёт, а его в Пчелиной Пади все боятся. Даже Кабатчик, на что детина здоровый, ростом под два метра, Пасечника опасается, и первую кружку ему всегда за счёт заведения ставит. А дочка Кабатчика горячий хлеб подносит да похлёбки чечевичной миску, и тоже за бесплатно.
Опасный Пасечник человек, тёртый, с ножом не расстаётся, в голенище носит, с ним и спать ложится. Сыновья у него малые пока, но видно, что в отца пошли, уже сейчас никому спуску не дают, а вырастут — то ли ещё будет. А дочка одна, та в мать уродилась, красавица девка, всех подруг краше, будет из-за кого парням страдать да друг с дружкой драться.
Так вот, даже Пасечник в Волчий Лес не сунется. А сунется — сожрут его волки, костей не оставят. И не посмотрят, что с ножом, а на кулаках один против троих выходит. А не волки сожрут, так другое чего приключится — в Волчьем Лесу нечисти хватает.
Так что выдумывают люди про Змеиное Болото и камень на нём. Старый Пугач сболтнул однажды, а остальным делать нечего, вот его дурацкие слова и повторяют, когда в кабаке сидят да языками чешут. Нашли за кем речи повторять, за Пугачом-страхолюдиной. Сколько в Пчелиной Пади людей есть, столько Пугача таким и помнят. Живёт себе бирюком одичалым, на самой опушке дом стоит, покосился весь. Двор бурьяном зарос да полынь-травой, плетень сгнил и обвалился наполовину. Сколько лет Пугачу — никто не знает, да и сам он счёт, видать, давно потерял. Рожа разбойничья, не приведи господь, правый глаз вытек, а левый так и горит из-под брови косматой. Бородища седая по ветру стелется, нос — что у орла клюв, а рот кривой, беззубый, один клык только и торчит, как у вурдалака. Ходит по селенью, не понять, как ноги переставляет. Правая-то нога сухая у него, так и ковыляет на одной левой да на ясеневой палке. И рука левая клешнястая плетью висит скрюченной. Любая молодка, как Пугача увидит, детей прячет сразу. Пройдёт он мимо, так та скорее сплюнет трижды, нечистого отгоняя, потому как знает, что Пугач ко всему ещё и порчу навести может. Так и живёт — как его бог не прибрал, неизвестно. Другой бы на его месте давно от жизни такой помер, а этому хоть бы что.