Подушка и простыни пахли весной и воскресеньем. Я постарался надышаться ими, но ими невозможно было надышаться, и выглянул в окно. Солнце воздушным шариком медленно, но верно поднималось по небу. Я тоже поднялся и на цыпочках, чтобы пол скрипел потише, пошёл в ванную, потом снова к себе, ну, и, наконец, вышел во двор. Воскресенье, как всегда, было крас-но-жёлто-голубым. Солнце уже как следует взобралось на небо и по-хозяйски висело или лежало на давно облюбованном месте — вылитый, то есть выпеченный, мамин коржик на блюдечке без голубой каёмки, потому что какая же может быть голубая каёмка на таком голубом блюдце? Я подольше посмотрел на коржик, и он, как всегда в таких случаях, пригорел. До демонстрации оставалось ещё немало времени. Или до процессии? До парада, торжественного марша, церемонии, шествия, кавалькады… Нет, кавалькада — это что-то другое. Лучше пусть будет торжественная процессия. Процессия торжественно прошествует, а мы, радостные зрители, глядя на неё, будем демонстрировать. Вот только что именно — забыл… Помню точно, что что-то же долдоны демонстрировать… Нуда не в нас дело. Главное, что кавалькада, вернее, процессия, торжественно прошествует церемониальным порядком, и это никак нельзя пропустить! Солнце согласно подмигнуло сначала правому моему глазу, потом левому. Все, кто проспал и не занял вовремя место, будут мне завидовать и расспрашивать, как всё было. Я, конечно, расскажу, хоть сто раз, но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, даже от меня. В воскресенье мне всегда спалось не так хорошо, как в понедельник. А другим — наоборот. Вот им и останется вздыхать о том, что пропустили, и расспрашивать меня сто раз, как же всё-таки всё на самом деле было.
Было неудобно — подушка пахла заеложенным временем, и я снова перевернулся на спину. Попасть в переплёт из-за одной-единственной нелепой фразы… Я не мог не повторять её все эти не заканчивающиеся годы — молча и вслух, потому что моё наказание было, есть и будет вечным. Подумать бы о чём-нибудь радостном, забыть бы эту проклятую фразу и спастись от неё… Вот сейчас — в который уже раз — попробую и забуду, и пусть он сам, если хочет, ходит туда раз в год и повторяет её или пусть найдёт себе другого желающего вкусить сказочной жизни. Нет, проклятая фраза засела во мне, как зубная боль, и нет ни единого уголка во всём теле, где бы она не хозяйничала. В ответ замочная скважина взвизгнула, как от щекотки, и вошёл мой старый знакомый, когда-то пообещавший мне, что я всю жизнь буду жить, как в сказке, и жизнь моя никогда не закончится. Моя — не знаю, а вот его благодаря мне — уж точно. Всегда спокоен, благодушен, бодр и добр — ко всем, кроме, так уж получилось, меня… В светлых брюках, сером сюртуке с чёрным воротником, под сюртуком сегодня светлая жилетка, с постоянной «бабочкой». Без усов, бороды и бакенбардов. Улыбка — как у родного отца. В руках — книга в сафьяновом переплёте, или в кожаном. Открыл окно, посмотрел во двор.