Даут Рамазанович догнал Подорогина на проходной, когда по просьбе загородившего турникет охранника тот искал в карманах пропуск. Каменный пол турникета поглотила черная каша. Подорогин пытался незаметно комкать в кулаке ксерокопию. Не говоря ни слова, следователь завел его в пустую будку дежурного. Здесь, очистив от бумажного хлама стол и сдвинув телефон без диска, с торжественным видом Даут Рамазанович выложил перед Подорогиным уже изрядно помятые фотографии разбившейся девушки. Дыхание его было тяжелым, из ворота рубашки лезла седая шерсть. Вполоборота охранник пытался рассматривать снимки сквозь стекло. Подорогину наконец удалось спрятать ксерокопию. Взглянув на Даута Рамазановича, он увидел, что тот, пучась, трясет над снимками открытой ладонью:
— …Ведь, ёлки, как не понятно, что всё полная липа, всё — от и до!
Подорогин недоуменно молчал. На столе вдруг загрохотал телефон без диска. Даут Рамазанович поднял и опустил трубку и ткнул волосатым пальцем поочередно в снимки, на которых девушка лежала лицом вниз:
— Правая рука выброшена назад, пальчики разжаты — да?
Подорогин посмотрел на фотографии.
— …да? — настаивал Даут Рамазанович.
— Да, — сказал Подорогин. — Разжаты. Хорошо.
— А теперь сюда. — Следователь взял фотографию девушки, перевернутой на спину. — Правая — кулаком.
— Ну?
— И это значит?.. — свободной рукой Даут Рамазанович сжал и разжал пальцы. — Это значит…?
— Да ничего это не значит.
Даут Рамазанович сбил снимки вместе и кивнул дежурному.
— Это значит, что убитая ваша никакая не убитая, а Ким Бэсинджер…
— То есть? — нахмурился Подорогин.
Даут Рамазанович указал ему на дверь, они вышли в вестибюль.
— То есть нельзя, дорогой, упав с крыши, с пулей в башке или где там, да еще после того как провалялся больше часу на морозе, так играть ручками. — Следователь опять сжал и разжал пальцы. — Извини, Миша… — Он подал охраннику пропуск и оглянулся, приглашая Подорогина к турникету.
Встав между колоннами портика на крыльце, они закурили. Гремящими кусками фанеры, насаженными на слеги, двое солдат чистили парадную лестницу. Комья мокрого снега летели в пустые бетонные чаши цветника. Подорогин представил себе Ким Бэсинджер, лежащую в развороченном сугробе, ниточку бутафорской крови в углу ее рта, затем почему-то Наталью в той же позе, в сиреневом белье, и встряхнул плечами.
— Проблемы? — спросил вдруг Даут Рамазанович.
Подорогин отбросил щелчком сигарету.
— Так…
Следователь протянул ему фотографии.
— Зачем? — удивился Подорогин.
— Заявления вы не пишете… Или уже передумали?
Подорогин молча сунул снимки в карман.
— Вот и прекрасно. — Даут Рамазанович зябко потер локти. — Вот и замечательно. Купите себе новый телефон и забудьте. Меня же с этими карточками высушат. Не дай бог никому. Я, знаете, домой иногда хочу.
— Так, значит, это все-таки ваша канцелярия?
— Не знаю, — вскинул брови Даут Рамазанович. — Скажем так.
Подорогин усмехнулся.
— У вас, кстати, удостоверение с собой?
— А что?
— Можно взглянуть?
Оскалившись с сигаретой, следователь долго шарил себя по карманам, залез даже в сплющенную кобуру под мышкой, обсыпался пеплом, но удостоверения не нашел. Потом он выплюнул сигарету, обернулся к Подорогину и, склеив брови, слепо смотрел куда-то вверх, в темный потолок портика с танцующими хлопьями.