Мысль, которая еще вчера спокойно прошла мимо него — что для Натальи и дочерей он не существует отныне, для них он теперь завершенная отрасль воспоминаний, портрет под стеклом, — мысль эта разрасталась в нем тяжелой опухолью. Тем не менее, он даже подумать сейчас не мог о том, чтобы звонить домой. Мертвый, он хотя бы не представлял угрозы для семьи. Если его по ошибке зачислили в покойники, это все-таки было лучше, чем дежурящие у дома, у детской площадки, мстители с обмотанными пластырем стволами. И в его интересах было, чтоб ошибка эта открылась как можно позднее. Однако уже сегодня он должен думать о том, как нейтрализовать последствия своего неминуемого воскрешения. Опять идти в прокуратуру? Он с трудом мог представить новую встречу со следователем Ганиевым. Учитывая же крах предыдущего визита на Завряжского, смысл этой встречи и вовсе сводился к нулю. Даут Рамазанович если и поверит в существование Печкина, его монгольской кухарки, русского инопланетянина, заговор с запланированным падением самолета и в очередную «трупную» подтасовку, то с одним условием: прежде Подорогин должен будет пройти психиатрическое освидетельствование. Да что в том толку, коль и поверит в конце концов? В общем, это был заколдованный круг в его исконном, чистом виде: для того чтобы воскреснуть, он должен был не воскресать.
Шарахаясь до ночи по номеру, Подорогин не находил, не чувствовал для себя иной приемлемой перспективы действий, кроме уже действующей: «продлевать проживание».
Спал он плохо, урывками, несколько раз вставал, пил стоялую воду из графина, курил, но наутро мысль его была коротка и внятна: Тихон Самуилович. Эта откровение разбудило его, подняло на ноги. Это была загоревшаяся строка, исчерпывающий, хотя, вполне может быть, и ложный адрес источника его злоключений, который он не мог — уже не мог — не проверить, обойти стороной. Тихон Самуилович Гладий, внучатый дядя Шивы, никогда не признававший ее. Уравнение с тремя неизвестными, по замечанию Штирлица, для которого так навсегда и осталось тайной прошлое Тихона Самуиловича, его должность в Минтрансе и отношение к пропащей племяннице.
Жил Тихон Самуилович на окраине, в районе депо, так называемой чугунке. Сегодня это уже не казалось Подорогину странным. Местные магазины и закусочные стояли под стальными дверями и решетками. Как, впрочем, парикмахерские и детские сады. Промышленные склады, начинавшиеся за железной дорогой, тянулись до горизонта и, собственно, составляли его. В прошлом году там взорвалось что-то такое, что по расчетам пожарников отвечало двум с половиной тоннам тротила. Многие окна в домах с тех пор были заколочены фанерой, а в местном фольклоре утвердилась веха: «до и после 11 сентября». Казенную «Волгу» по заведенной привычке Тихон Самуилович отпускал за пару кварталов от дома и добирал оставшееся расстояние пешком. Мало кто из соседей поэтому догадывался о его заоблачной должности. Телефонных разговоров, тем паче деловых, он не чтил и внушал то же самое Подорогину. В свое время часто навещавший старика по делам Подорогин был вынужден брать кого-нибудь из охранников в машину, которую также парковал за два квартала. Местные алкаши, кучковавшиеся с местными бомжами и по мере вымирания последних заступавшие их места, относились к его дорогим одеждам с плохо скрываемым раздражением. Уяснив себе это раз и навсегда, Подорогин уже не появлялся здесь без оружия.
Он выбрался из метро в ветреные, пропахшие нефтью сумерки. Снег у входа покрывал сплошной слой лузги. У запертых мятыми ставнями киосков на картонных подстилках спали собаки. Торговки, зевая, сворачивали свои черные лотки. Бомбила с фальшивыми шашечками на борту страшных, непонятного цвета «Жигулей» запросил неожиданно мизерную сумму, так что Подорогин невольно окинул взглядом свои брюки и пальто. Даже в дороге, пользуясь редким светом фонаря или встречной машины, он то и дело пытался что-то рассматривать на рукавах.
Окна квартиры Тихона Самуиловича на третьем этаже были освещены. Однако это еще не значило, что сам Тихон Самуилович не ночует в министерстве, а в доме не хозяйничает гувернантка, дебелая Бэла, которую даже непьющие соседи держали за его любовницу. На балконе белело задубелое белье. Выкурив сигарету, Подорогин зашел в подъезд.
Треснувшая дерматиновая поверхность двери с номером 22 скрывала под собой толстый лист стали, а в глазке прятался объектив домофона. Подорогин позвонил. Где-то вверху тарахтел телевизор, раздавалось звяканье стекла и возбужденные голоса. Подорогин хотел позвонить еще раз, но тут увидел, что дверь отперта. Собственно, она могла открываться по команде с домофона. Снизу кто-то шумно и быстро поднимался по лестнице. Подорогин вошел в квартиру и запер за собой дверь.