Пять или шесть раз звонил телефон стриженого, пока Подорогин не выключил его. В толстенном крокодиловом портмоне убитого оказалась неимоверная сумма: семь с половиной тысяч долларов и тысяч пятнадцать рублей. Всё новыми, застревающими на пальцах купюрами. В потайном кармашке на кнопке Подорогин обнаружил свою фотографию. Вырезанные из того же «поляроидного» комплекта снимки были прикреплены к его прошлогодней анкете для оформления шенгенской визы. Он взял фотографию и вертел ее в пальцах. Незадолго до смерти Штирлиц предъявил ему жестяную полоску, так же аккуратно вырезанную из донышка пивной банки. На полоске была нанесена дата годности. «Вот смотришь — человек, — пояснил тогда Штирлиц. — Упакован. Карьера за горизонт. А срок годности вышел. Скис мужик. Кроме упаковки у него и не осталось-то ни шиша. Полный гугенот. Но, вместо того чтоб в яму с известкой, его — в чемпионы, в директора. Потому что главное — доползти до отметки, до пьедестала, чтоб сдохнуть, замумифицироваться на нем. Поэтому, Вась, закон: прошел срок годности — в яму, камрад. Нет кондиции — нет человека. Есть имярек, тара, поле для имени. Нет, прошел срок годности — в яму, родной. Вилькоммен, твою мать…» Погодя, напившись, Штирлиц открыл смысл даты на жестяной полоске. Это был день, когда он окончательно решил забросить шахматы и перекинуться на картежные махинации. «Полное, блядь, крушение, Вась…»
…Бэлу он застал там, где и ожидал ее застать, у тростниковой занавески в прихожей, однако никак не за тем размашистым упражнением, каковым она была поглощена настолько, что не сразу заметила его: сдвинув одеревеневшего стриженого, размачивала и смывала засохшую кровь. Подорогин был только способен выдавить из себя вопросительное междометие. В ответ, не сказав ни слова, гувернантка протянула ему мятый рисовый листок. Подорогин прочел: «КВАДРАТ 747М (0,911), 15 ФЕВР. 20:02 (0,911), СРЕДНЕСТРИЖ. ТРУП = ПЛИНТУС (0,911), ПРОБОД. ТАЛАМУСА > СТВОЛ. ЧАСТИ ЛИБИДО (7500 ДОЛЛ.), ВЫПИСКА 0 ОТК 3 ЯНВ. 00:00, БЭЛА».
Содержание листка он помнил до мелочей и даже твердил недолго после пробуждения, но, взявшись зачем-то записать его, сразу забыл. Слова и числа, стоило их вызвать в памяти, исчезали под пальцами, словно вода. Еще с минуту Подорогин сидел в ожидании непонятно чего над вырванной страницей телефонного справочника, потом отшвырнул ручку.
Умывшись и одевшись, он спустился в ресторан. Для постояльцев до десяти часов утра тут был накрыт шведский стол. Подорогин взял неясного происхождения рыхлую котлету, яйцо и апельсин, ничего этого не доел, сходил за кофе и уселся локти-в-стол над дымящейся чашкой. Постояльцы — кто при параде, кто в спортивном костюме, а кто в наброшенной поверх пижамы дубленке — томились у шведского стола, как у музейной витрины.
Тут его осенило: Наталью должны были вызвать на опознание. Как он сразу об этом не подумал. Ее могли вызвать в обычный морг, однако могли пригласить и в чистенький гэбэшный «предбанник», тот самый, куда его в свое время вызывали для опознания Штирлица. Он вспомнил голову Штирлица, крытую газетой, будто арбуз, на оцинкованном столе. Шумный и беспощадный свет. Тухлые подтеки сукровицы. Страшный, напоминающий огородный инвентарь, разделочный инструмент. Одуряющий дух формалина. Следователь что-то вполголоса объясняет ему, смахивает пылинки с его плеча, а молодой патологоанатом, опершись на цинк, матерясь под нос, борется с отрыжкой. Когда сняли газету, Штирлица он, конечно, не узнал.
— Простите, вы из девятьсот восемнадцатого?
Подорогин поднял глаза. У столика стоял парень в темно-синей гостиничной униформе. Чистым белым конвертом он указывал на грушу-брелок с ключом от номера на столе. На боку груши был выжжен номер «918».
— Я. — Подорогин убрал брелок со стола.
— Просили передать в девятьсот восемнадцатый. — Парень неуверенно опустил конверт рядом с чашкой, пристукнул по нему пальцами.
— Кто?
Посыльный развел руками. Порывшись в карманах, Подорогин положил на стол мятую сотенную купюру. Парень, вздохнув, взял деньги.
— Пацан, лет десяти. Сказал передать в девятьсот восемнадцатый. Все.
— Приметы?
— Не знаю… Красный.
Конверт Подорогин вскрыл, выйдя покурить под козырек парадного входа. Было солнечно и очень холодно. Над стоянкой такси росли отчетливые, как сосняк, дымы выхлопов. Из конверта выпорхнула полоска с красным крестом: «Disinfected». Подорогин поддел ее носком ботинка. На обратной стороне значилось: «НИЖНИЙ». Слово было напечатано на пишущей машинке с такой силой, что местами буквы продавили бумагу насквозь.