В следующую секунду он чуть не вскрикнул: в кармане рубашки ожил телефон. Первый звонок был настроен на вибрацию.
— Да!
— Василь Ипатич, это Ирина Аркадьевна. — Секретарша заговорщически снизила тон: — Звонил Тихон Самуилыч.
Подорогин накрыл ладонью свободное ухо.
— И что?
— Он не мог дозвониться до вас и просил передать, что возвращается не сегодня, а через неделю. Что-то срочное у него. Звонить в банк, говорит, тоже нельзя. С пролонгацией. И вам самим туда сейчас тоже лучше не ходить. Их из Центробанка с прокуратурой трясут.
— Кого?
— Ну их. Банк.
«М-мать! — прошептал он сквозь зубы. — М-мать!»
— Ты чего? — насторожилась Наталья.
— Ничего. — Подорогин отключил связь. — Последние известия…
Она непонимающе и в то же время требовательно смотрела на него.
Подорогин сунул трубку в карман:
— А ты ждешь новостей?
Наталья взяла со стола его потухшую сигарету.
— Кто у тебя? — спросил Подорогин.
Она не глядя бросила окурок в мойку. Подорогин оправил пиджак и молча вышел из кухни.
Пытаясь представить себя со стороны, не торопясь, как будто занижался привычным делом, он отдергивал гардины, заглядывал в шкафы и под кровати. Постель в спальне была заправлена. В детской пахло застарелым дымом бенгальского огня. На лоджии стояла полуоблетевшая, в заиндевевших струпьях фольги и серпантина ёлка. В ванной Подорогин долго и тщательно мыл руки. В туалете зачем-то раскрыл полку с инструментами и впустую спустил воду. В его бывшем кабинете на софе спала кошка и были разбросаны игрушки. За стеклянной дверцей книжного шкафа красовался мятый рисунок «Лендровера» (свою машину он узнал по тщательно выписанному госномеру) с загадочной подписью: «Ленин». Подорогин провел пальцем по пыльной поверхности стола, взял и бездумно пролистал какую-то книгу. Наталья не только не пыталась остановить его и скандалить, но даже не вышла из кухни. Наверху у соседей не то передвигали мебель, не то ссорились. Подорогин потрогал лоб, вернулся в прихожую, оделся и хлопнул дверью.
Сначала он хотел напиться в одиночку, но еще на полдороге в ресторан позвонил Шиве. Кабинка, обшитая обугленными по краям брусками дерева, была наиболее удалена от подиума, топот кордебалета вызывал в ней наименьший сейсмический резонанс. Подорогин закусывал третью рюмку, когда на скамью против него сначала полетел обшарпанный ридикюль, а затем плюхнулась Шива. Она уже была на бровях. Невзирая на подкуренную сигарету Подорогина и коробок спичек на фарфоровой подставке, она потребовала у официанта зажигалку. Закурив же, взглянула на Подорогина так, будто он только что материализовался перед ней, расширила косящие от выпитого глаза и сообщила тоном озарения:
— О, а я думаю, чего не хватает?.. Мю-жи-ка.
— Привет, — сказал Подорогин.
После этого, задумавшись, Шива принялась сколупывать ногтем застывшие потеки парафина со свечки. По телевизору, вознесенному над их головами под самый потолок, транслировали сигнал с камеры наружного наблюдения. Четвертую рюмку Подорогин выпил при полном молчании. Зазвонил телефон. Не отвечая, Подорогин отключил его. Тогда, паясничая, Шива достала свой «сименс», одним нажатием набрала номер и затеяла беседу с каким-то Кодером. Подорогин молча наблюдал за ней. Она много и невпопад материлась и, поджав трубку плечом, растирала на ладони парафин. Затем кордебалет объявил антракт. Сделалось очень тихо. В зале рассеянно гремели ножи и вилки. Зевнув, Шива отложила телефон (голос Кодера все еще слышался из динамика), выпила водки и направилась в уборную. Двумя пальцами Подорогин поднес трубку к уху. Кодер был поэт. Или актер: