Тем не менее, я не стану разбирать вопрос «Что есть истина?» — всякое суждение, вызывающее согласие данной социальной группы, и есть ее истина. Вопрос об истине имеет столь первостепенное значение лишь потому, что в мире есть мало вещей более важных, нежели социальное согласие. Искать социальную истину и добиваться социального мира — просто разные названия одного и того же. Отсутствие же социальной истины означает наличие неустраненного социального противостояния. И поскольку противостояние различных общественных групп в российском обществе целые века служило источником жесточайших социальных потрясений, то и вопрос об отыскании социальной истины — модели социального мироздания, порождающей согласие, — есть для нас вопрос, быть может, буквально жизни и смерти.
Мне уже приходилось прибегать к этой параллели: научная картина мира строится по тем же законам, что и панорамы в музеях военной истории. То есть: на первом плане бревно, настоящее бревно, его можно потрогать; чуть подальше картонный танк, до него уже не дотянешься, но бревно было настоящее, а потому и танк кажется настоящим. А еще дальше вообще идет полная живопись — какие-то холмы, леса, дым, фигурки солдат… Точно так же и социальные, политические убеждения вырастают из неизмеримо более элементарных и лично пережитых образов, которые и выполняют функции первичных аналогий. Но если базовые аналогии физического мира у всех примерно одинаковы вследствие одинакового устройства нашего тела и приблизительной однородности физической среды, то базовые образы мира социального могут быть и очень часто бывают прямо противоположными. Когда мы начинаем рассуждать о достоинствах и недостатках системы всеобщего образования, бывшему мальчику из интеллигентной семьи представляется примитивная училка, вдалбливающая ему Пушкина и Ньютона, в которых сама мало что смыслит, а деревенская девочка, дошедшая до столичной доцентуры, растроганно вспоминает какую-нибудь Марью Петровну, без посредничества которой она никогда бы просто не услышала этих имен.
Ну и, конечно, к числу таких базовых предвзятостей принадлежат и суждения авторитетов, усвоенные в возрасте полной некритичности к мнению старших. Затем каждый запасается базовыми аналогиями внутри своей профессии — биологи черпают их в наблюдениях за животными, физики — за двигателями внутреннего сгорания, экономисты — за сводками покупок и продаж, милиционеры — за преступниками, преступники — за милиционерами… В итоге, рассуждая вроде бы об универсальных социальных вопросах, каждый в скрытой форме решает свои личные психологические проблемы, стремясь в завуалированной форме либо выразить кому-то свою личную признательность, либо свести свои личные счеты, собственных личных друзей и личных врагов навязать миру в качестве всеобщих: маменькин сынок больше всего на свете ненавидит свою бонну, несостоявшийся тиран — состоявшихся; тот, кто пострадал от организованного коллектива, ненавидит всякую организацию, тот, кто пострадал от дезорганизованного коллектива, ненавидит хаос; пострадавший от Суслова и Розенберга стремится уничтожить все, что на них похоже, пострадавший от махновщины более всего ненавидит всякое безначалие; пострадавший от традиций ненавидит традиции, пострадавший от нововведений ненавидит нововведения; робкий мальчик, выросший в благополучном квартале благополучной страны и сталкивающийся с опасной силой лишь в лице полицейского, более всего на свете ненавидит полицию (государство, выражаясь расширительно); другой, точно такой же мальчик, выросший в хулиганском квартале, где может ударить, а то и пырнуть ножом каждый встречный, при виде полицейской формы, наоборот, с облегчением переводит дыхание (приобретая базовые впечатления для восхваления государственной монополии на применение силы)…
Какой же компромисс возможен там, где каждый пытается возвести личные психологические интересы в ранг объективного закона? Движение к согласию возможно лишь при игре открытыми картами, когда участники дискуссии честно раскрывают друг другу иррациональные «корешки» своих мнений, а не их рациональные «вершки», честно признаются, в пользу чего они подтасовывают, какая картина мира для них желательна. Оппоненты, у которых радикально расходятся базовые впечатления и цели, разумеется, не сумеют прийти к согласию, даже если бы очень этого захотели, но они, по крайней мере, могут понять, что участвуют не в столкновении ума и глупости, правды и лжи, но всего лишь в столкновении психологических интересов. В конце же концов социальное согласие возникает не в качестве итога поисков социальной истины, но, напротив, социальная истина оказывается следствием социального единообразия. И либеральные воззрения, в частности, могут сделаться популярными лишь там, где значительная часть населения в результате своего личного опыта видит для себя главную опасность не в бандитах, не в хулиганах, не в жуликах или относительно законопослушных ловкачах, а в государственных службах, — их разнузданность должна производить более сильное впечатление, нежели разнузданность индивидов. Но у нас до этого им еще пахать и пахать…