Я прикинул, стоит ли. мне вмешиваться (наверное, не стоит), но все же поднялся и пошел по тропинке туда, где, как я знал, находился домик, в котором отдыхали от трудов праведных смотрители национального парка.
Перед крытым веселой красной черепицей домиком было людно. Кто-то рыдал, кого-то трясло… Внизу, у самого берега, был разложен костер, рядом с которым лицом вверх лежал юноша с дыркой в голове.
— Полицию вызвали? — спросил я мужчину, застывшего у костровища.
Он повернулся, и я узнал Уилфреда Дженкинса.
— Я сам — полиция. А толку?
Дженкинс был растерян, потому и говорил по-простому, не заботясь о своем реноме.
— Мертв? — задал я следующий вопрос.
— Да, — сказал полицейский и встрепенулся: — А кто вы, собственно, такой?
— Гарри Балдмэн, детектив из Локвуда.
— Я вас не знаю.
— Частные сыщики не по вашему ведомству.
— Что вы тут делаете?
— То же, вероятно, что и вы. Отдыхаю. Хотя правильнее употребить прошедшее время.
Полицейский согласно кивнул:
— Какой уж теперь отдых…
— Что здесь произошло?
— Разве вы не видите? Убийство.
— Я вижу убитого. А кто убийца?
— По-видимому, моя дочь.
— Вы уверены?
— Она его ненавидела. Я не в курсе деталей, но она говорила, что готова убить его, раздавить, как мерзкое насекомое! Но я не придал этому значения: в молодости мы все максималисты, переживаем из-за пустяков, разбрасываемся словами. — Полицейский внезапно схватил меня за руку и зашептал: — Послушайте, Балдмэн. Проведите расследование! Здесь! Сейчас! Немедленно! Я наделяю вас всеми необходимыми полномочиями. Потому что я не верю, что Ненси…
Он готов был заплакать. А я не люблю, когда мужчины плачут. Меня это смущает. Поэтому, носком ботинка выковыряв из золы почерневший кусок черепицы и откинув его в сторону, я сказал со вздохом:
— О’кей, я попробую. Тогда начнем с вас.
Сбиваясь и по-школярски старательно вспоминая детали, Дженкинс рассказал, что здесь, на берегу озера, они решили устроить небольшой пикник. «Они» — это несколько семей-соседей с Тиссовой аллеи. Выехали всем составом — с детьми и собаками.
— У всех нас взрослые дети, — говорил полицейский. — И все они учатся в университете Локвуда. Понимаете?
— Конечно. Собаки бывают большими и маленькими, злыми и не очень, а дети — студентами.
— Вы шутите, — сказал Дженкинс. — Рядом с покойником. Как вам не стыдно!
— Больше не буду, — легко повинился я. Не объяснять же демократу-назначенцу, что на своем веку я перевидал столько мертвецов, что отношение у меня к ним несколько иное, чем у других граждан. Быть детективом и не стать циником очень трудно, почти невозможно.
— Вот вы сказали — злые… — продолжил полицейский.
— Это я о сучках, о кобельках.
— А я о детях! Нет, они не злые, но они ни в грош не ставят моральные принципы нашего поколения. Мы сами ходили в битниках, протестовали против войны в Корее, но сейчас творится просто бог знает что. Ладно, они живут отдельно, они насмешничают и слушают эту ужасную музыку. Но при этом исправно клянчат у нас деньги! И чем больше попрошайничают, тем сильнее их желание всегда и во всем действовать поперек и вопреки.
— Это смотря, что вы требуете взамен материальной помощи.
— Ничего особенного мы не требуем. Ни покорности, ни послушания. Мы хотим самой малости — оставаться семьей. Ведь мы, американцы, всегда гордились крепостью семейных уз. В этом сила нашей великой страны!
— Но иногда вы опускаетесь до шантажа, — отметил я. — Потому что только так вы смогли выманить детишек из студенческого кампуса и привезти сюда, на природу.
— Я бы не назвал это шантажом, хотя по сути вы правы. Но мы тоже кое в чем уступили, например, чтобы они пригласили с собой друзей. Этот мертвый юноша — один из них. Его зовут Курт Габер, он из Миннеаполиса. Он ехал в моей машине… — Полицейский поежился. — Мы остановились вон там, на взгорке, у домика лесничих. Затеяли барбекю. Молодежь побежала купаться. Потом мы увидели дым костра. Оказалось, дети решили и здесь быть наособицу. Утащили на берег часть провизии, включили музыку на полную громкость и затеяли свои кривляния, которые почему-то называются танцами. Мы не стали им препятствовать. Кому нужен скандал? Выяснение отношений? Взаимные оскорбления? Мы были довольны уже тем, что они все-таки поехали с нами. Потом мы услышали выстрелы. Я побежал сюда и… вот.