— Вы думаете, мне неизвестно, куда и к кому она отправлялась, говоря, что едет к мамаше в Вайоминг? Да она у матери не была лет десять! Как уехала поступать в университет, так и сгинула. В мотель она отправлялась, к любовнику! Думаете, сочиняю? Думаете, это я со злости? Да если хотите знать, у нас молчаливый уговор был: она мне не мешает, я — ей. И вот на тебе: решила меня поиметь!
— От нас-то вы что хотите? — перебил доктора Колмен, подпиравший спиной косяк двери.
— Я хочу, чтобы вы ее сфотографировали. Ну, за этим самым. Снимок против снимка, факт против факта. И мы еще посмотрим, чью сторону примет суд.
— Она может затаиться.
— Не станет она этого делать. Она ведь дура! Я вам так скажу: эта затея с фотографиями и разводом — не ее произведение. Она на такое не способна. Это любовничек ей насоветовал, он состряпал.
— А кто у нас любовничек?
— Так разве их всех упомнишь!
Я переглянулся с Ричардом. Похоже, наши мнения совпадали: надо брать!
— Хорошо, мистер Палмерстон, — сказал я. — Мы рассмотрим ваше предложение несмотря на то, что в нюансах оно противоречит профессиональной этике.
— Я заплачу!
— Это естественно. Давайте вернемся к разговору завтра.
До завтра мы с Колменом при активной помощи Дженни Хоуп успели навести необходимые справки и кое-где побывать.
Мистер Палмерстон был кругом прав: его супруга оказалась той еще вертихвосткой, причем у нее и в мыслях не было поумерить свой пыл хотя бы до суда. Что ж, сама напросилась.
— Мы согласны, — объявил я доктору, пришедшему за ответом.
Через несколько дней мы вручили ему конверт со снимками. Эти фотографии Палмерстон в тот же день раскинул веером перед женой и ее адвокатом. Это был сильный ход. Сутяга-законник, которого наняла супруга доктора, оценил его по достоинству и дал совет клиентке разрешить конфликт полюбовно, дескать, чего между милыми не бывает.
— Спасибо, мистер Балдмэн, — сказал доктор, выписывая чек на предъявителя. — Теперь все в порядке.
— На чем вы остановились? — спросил я, забирая чек.
— Будем жить, как жили.
— Значит, развод не состоится?
— Какой развод? Что за глупость? Минус и минус дают большой жирный плюс, то бишь крепкую семью, оплот государства. Но вам я премного благодарен. Если что…
Вот так люди моей профессии и «обрастают» нужными контактами. Я ведь думать не думал, что когда-нибудь воспользуюсь встречными услугами доктора Палмерстона. Но допускал, что такая необходимость может возникнуть.
Она и возникла.
Майка Твистера привезли в муниципальную больницу Локвуда. Мы с Дженни и Диком последовали за «Скорой помощью». Мне очень хотелось перемолвиться с Твистером парой слов, а узнав, что везут его в чертоги мистера Палмерстона, я не сомневался, что мне удастся это сделать.
Колмена и Дженни со мной, правда, не пустили, да в том и не было особой нужды.
— Прошу сюда, мистер Балдмэн.
Я поднимаюсь по ступеням бесконечно длинной лестницы. От стен больничных коридоров веет холодом. Обладай я неконтролируемым воображением, мне бы показалось — могильным.
— Сюда, пожалуйста.
Палата залита светом. На высокой койке, купаясь в свете бестеневых ламп, лежит Твистер.
— Оставьте нас, — говорю я тоном, не терпящим возражений.
Доктор Палмерстон выразительно показывает глазами на дверь, и две женщины в форменном облачении, до того суетившиеся у побитого быком «ковбоя», покидают помещение. Делают они это беспрекословно, однако награждают меня таким взглядом — одним на двоих, — что, будь я из более горючего материала, вспыхнул бы ярким пламенем. К величайшему сожалению коллекционеров аномальных явлений, во мне слишком много жидкости, а медсестры не владеют пирокинезом в достаточной степени, поэтому я сохраняю целостность кожного покрова, на котором не наблюдается и малейшей подпалины.
— Вы — тоже.
Доктор Палмерстон идет к двери, берется за ручку и напоминает:
— Вы обещали.
А обещал я ему, что моя беседа с Майком Твистером не продлится более пяти минут, по истечении которых пациент останется в прежнем виде, то есть без вновь приобретенных увечий.
Я киваю и этим ограничиваюсь, поскольку Твистеру, напряженно следящему за мной, о нашей договоренности с доктором знать совсем не обязательно.
Обычно допрос подозреваемых ведут двое, такова сложившаяся практика, где один полицейский — «злой», а другой — «добрый». Я же в единственном числе, разделение ролей невозможно, а потому должен быть либо мягким, либо жестким, либо сочувствовать и верить всякой небылице, либо орать и грозить газовой камерой. Такой вот выбор… Которого на самом деле у меня нет. Я не собираюсь вникать в сплетение жизненных невзгод Твистера и выяснять, как отцовские издевательства над неокрепшим детским сознанием сподвигли маленького Майкла повесить свою первую кошку. Я не психоаналитик, и передо мной не великовозрастный балбес, а хладнокровный убийца. Поэтому я — «плохой полицейский».