Собравшись и сцепив зубы, я отогнал пламенеющие круги и посмотрел на окно. Оно не было зарешечено, и если бы Дженни смогла уцепиться за край, подтянуться, ужом ввернуться в отверстие, добежать до ближайшего телефона, позвонить в полицию, дождаться патрульной машины… Вот тогда у нас появилась бы надежда через годы опочить в собственной постели, окруженными безутешными родственниками, а не безвременно и в этом подвале. Но мисс Хоуп не дотянулась, не ввернулась, не добежала… Ну, и так далее. Поэтому надежд у нас не было никаких.
— Можно прорыть подземный ход, — сказала Дженни, усаживаясь рядом со мной.
— А можно и не прорыть, — через силу и боль в истоптанных Балдмэном плечах откликнулся я.
— Не успеем, — добавил шеф.
Мы помолчали.
Первой не выдержала Дженни:
— А все-таки, зачем Джованни Кроче эта дыра?
Я осмотрелся и вновь не нашел, за что зацепиться взглядом. И высказал предположение:
— Он здесь медитирует. Пустота очищает. Нет, правда, я читал где-то. Вот и дон Кроче очищается. Войдет, полюбуется на потолок, на окошко, поразмыслит о сущем, о бренном, и так ему легко станет, так свободно, что…
— Ричард, хватит молоть чушь, — оборвал меня Балдмэн.
— Шеф, хотел бы я взглянуть на чушь, которую можно перемолоть, например, в пыль. И развеять ту пыль по ветру. Ибо…
— Я сказал — хватит!
— Это нервное, — бросилась на мою защиту Дженни. — Неконтролируемое словоизвержение свидетельствует о надломе психики, при котором человек пытается обманчиво простым способом заделать трещину в сознании и привести личное «Я» в привычную гармонию с окружающим миром. Однако облегчение краткосрочно и обычно заканчивается срывом, взрывом, паникой, депрессией, истерикой. Шеф, мы будем биться до последней капли крови!
— Конечно, Дженни, — сказал я. — И обязательно до последней.
— И желательно — дона Кроче, — заключил Гарри Балдмэн. — Так, ребята, повеселились, а теперь давайте поломаем головы, как нам отсюда испариться.
И мы стали ломать над этим головы. Я и Дженни — сидя, Балдмэн предпочел мерить подземелье шагами. Узникам, говорят, это помогает не сойти с ума. А еще говорят, что помогает не всем.
Мне лично поставленная задача казалась неразрешимой. Разве что… Разве что… Дженни сказала, что ей не хватило сантиметра, ну, двух. А если составляющие элементы «пирамиды» расположить по-другому? Балдмэн, Дженни, я. Или так: Дженни, Балдмэн, я. Главное, чтобы наверху был я. Потому что у меня конечности длиннее! Потому что мои ручищи отличаются от ручек Дженни так же, как лапищи орангутанга от лапок мартышки. Может, это и не самое удачное сравнение, учитывая неземную красоту мисс Хоуп, но емкое.
Я вскочил, готовый объявить о своем открытии товарищам по несчастью, и… проглотил все слова до единого. Дженни не удержит меня и Балдмэна. Сомневаюсь, что она удержит и одного меня, а Балдмэн — меня и мисс Хоуп. Короче, все — бред и чушь, которую шеф давеча запретил молоть.
— Ты что, Дик? — спросила Дженни.
— Так…
Тут я заметил, что она внимательно смотрит на меня. Очень внимательно. Будто ощупывает глазами.
Я перевел взгляд на шефа. Он делал то же самое — ощупывал, измерял, причем совершенно бесцеремонно.
— Ты не выдержишь, Дженни, — опередил я ее предложение.
— Надо попробовать, — сказал Балдмэн, остановился под окном, широко расставил ноги и уперся в стену руками, а для дополнительной устойчивости еще и своей лобастой плешивой головой.
Дженни поднялась, подошла к нему и собралась было начать восхождение, но тут где-то наверху, где солнце, цветы и пальмы, загремели выстрелы.
Палили от души, не жалея патронов, с каким-то остервенением. Так стреляют, когда на кону — жизнь.
В нашем каземате, и в полдень знавшем лишь полумрак, стало совсем темно. Кто-то лез в окно. Я опустился на колено и стащил с ноги ботинок. Балдмэн сделал то же самое, но с одним отличием — он снял оба.
Когда в оконном проеме появилась макушка «ползуна», я метнул ботинок. И попал.
— Ой! — совсем по-детски ойкнули наверху. — Это ты, Колмен? Мерзавец! Ты знаешь, что полагается за нападение на полицейского? Теперь тебе не отвертеться!
Клянусь, я сразу узнал этот голос. Он принадлежал копу, из-за которого погибли сестрички-француженки и который донимал меня у железной дороги. Но какой же приятный, богатый, красивый у него голос! Да и сам он ничего, ну, туповат малость, так это пустяки, зато решительный, отважный. Из таких получаются отличные друзья.
— Друг, ты что, за нами? — окликнул я полицейского.