Когда он затих, я к Стасу поворачиваюсь, чтобы вместе подивиться — дескать, вот это кипеж так кипеж! — гляжу, а он сам на измене весь: белый стоит, как простыня, едва зубами не клацает. Я ему: ты че, мол, шарлатанство, ведь? Он только головой мотнул: уходим! Ага, ладно…
Вернулись мы к отелю, машину на стоянку, а сами, понятно, не в номер пошли — на пляж; там прямо в одежде искупались, заодно и кровь смыли. Только Стас мужик основательный: все равно, говорит, шмотки оставлять нельзя. Какие никакие следы крови остаться могут, поэтому сейчас пойдем вон на тот пустырь и там их прикопаем. А сами в отель в плавках вернемся — типа, мы до завтрака искупнуться ходили. Я ему: чем прикопаем, когда там глина одна (здесь кругом глина, где красная, где желтая, хорошей земли нет) — без лопаты никак; может, лучше спалить? А он: эх ты, гоблин бестолковый! Костер, если не из отеля, так с дороги увидать могут. А ведь, по ней и патрульные машины иной раз проезжают. Не получится зарыть, бросим так — хрен кто найдет.
Короче, отправились мы, пока затемно, на тот пустырь — знаешь, что за ограждением отеля начинается. Там дикий пляж с километр, наверное, до соседнего отеля тянется, а от пляжа и до самой дороги — заросли сухого бурьяна, не густые, но довольно высокие. Идем, значит, идем… А меня жуть такая проняла: прикинь, темень кругом, хоть глаз выколи (ночи-то здесь, сам знаешь), луны не видно, только звезды с неба мерцают; под ногами похрустывает чего-то, словно косточки какие мелкие — в общем, мандраж. Да колдун этот никак из головы нейдет. Я Стасу говорю: хватит уже, давай прямо здесь. А он — нет, подальше, чтоб надежней, значит…
Забрались в самую середину пустыря, решили — здесь. Остановились. Только хотели одежду скинуть, вдруг слышу: шр-шр-шр… шр-шр-шр… — шуршание какое-то понизу. Стас тоже просек — слышь, шепчет, Гоблин, шебур-шит будто что-то? Может, собаки бродячие, говорю. Сам думаю, откуда им взяться? За трое суток ни одной не видал. А тут со всех сторон уже: шр-шр-шр… клик-клак! Шр-шр-шр… клик-клак! И темень вокруг загустела — чисто гудрон, а не темень. А еще ни с того ни с сего холодно сделалось, как в морге… Стас ко мне оборачивается: ну их в жопу, говорит, не будем закапывать; кидаем прямо здесь и уходим. А у самого изо рта — пар, ей-богу!
Только сказал — из-за кустов появляются они… Чего — «кто?». Калликанцары, конечно, которыми нам Лихой грозил. Почему догадался? А ты слушай, какие они из себя: ростом с локоть, сами голые, тощие до невозможности, а головы такие… бледные, раздутые, ровно тыквы; рты — от уха до уха — и зубки в них мелкие, но острые-острые! типа акульих. Ну чего? Не похожи на греков? На турок тоже… Они вовсе на людей не походили. Да! И все — верхом на крысах с хор-рошую кошку величиной; крысы, значит, серые, а глаза у них красные, как у альбиносов, — и светятся!
Стас едва дернулся, как один из этих уродцев прыг ему на грудь и — зубами в горло! Он было в крик, да — какое там! — когда дымоход перекушен, одно «ххр-хрр» вышло. Я поворотился бежать, а погань эта на крысах уж и сзади, и с боков… в кольцо, короче, взяли. Что делать? Пушки-то мы, как положено, еще там, в доме, скинули. Стас тем временем ту тварь, что в него впиявилась, от горла отодрал, швырнул обратно в бурьян, сам на колени осел, шею порватую руками зажал и хрипит мне: «Гоблин! Помоги…» А чего я могу? У самого ноги ватные, только что не обделался; стою, крещусь да молитву вспоминаю.