Александр ЮДИН
ДЕЛО ОБОРОТНЕЙ
«Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду…»
Собираясь на итоговый доклад к заместителю Генерального прокурора, старший следователь по особо важным делам Побеждин Георгий Владиленович обильно потел в предвкушении. Да что — потел! — его буквально колотило, колбасило и плющило. Однако причина сотрясавшей его мелкой дрожи заключалась не в каком-либо банальном процессуальном нарушении — нет. Побеждин в смысле соблюдения законности был неукоснителен, как сам УПК. И всю возглавляемую им следственную бригаду содержал в той же неукоснительности. Основанием же означенного беспокойства являлось нижеследующее обстоятельство.
Совсем недавно расследуемое под его началом уголовное дело обернулось к Побеждину столь неожиданным боком, что он на какой-то период времени усомнился в собственной психической адекватности. И написал уже было заявление об уходе по состоянию здоровья. Но, убедившись, что еще может отдавать отчет в своих действиях и даже в силах руководить ими, увольняться не стал и заявление урнировал.
Хотя, случись Побеждину вправду сойти с ума, он бы нисколько не удивился. Потому у них, прокурорских работников, такое не редкость. Даже и ходить далеко не надо: вон, бывший его сосед по кабинету, Иван Степанович Сенькин, натурально заработал себе полную невменяемость; характер-то у него всегда дурным был, а в последний период — и голова. Зарядил, понимаешь, доносы строчить на товарищей — стал ему в каждом вор да мошенник мерещиться. Побеждин попытался было его усовестить: чего, мол, ты к Пронину цепляешься, зачем рапорт накатал, что он канцелярские принадлежности проматывает? А Иван Степанович в ответ: «Я третьего дня скрепку на край стола положил — специально. Пронин проходил, махнул фалдою — нет скрепки. Я на полу поискал — нету. Так куда он ее смахнул? Известно — себе в карман!» Тут уж Побеждин не выдержал, пошел к начальнику управления: так, мол, и так. А начальник: «Чего я могу? Сам знаешь, не те сейчас времена; принудительно освидетельствовать его нельзя, только по решению суда в рамках возбужденного уголовного дела. Вот если бы он тебе телесные повреждения причинил, пускай даже и не тяжкие… или какой иной вред здоровью». Но все же отправили Сенькина на заслуженный. Благо выслуга лет позволяла. М-да. Потому — работа с отбросами. Еще которые пьют — то ничего. Белая горячка разве. А которые трезвые — просто беда: лет десять стажа наберут — и созрел пациент для «Кащенко».
Взглянув на часы, Георгий Владиленович решительно дернул себя за нос и подошел к встроенному стенному шкафу; за его створками обнаружился сейф, облупленный фасад которого украшал риторический вопрос «По маленькой?». Повернув торчащий в скважине ключ, Побеждин открыл дверцу. «Закусывай!» — гласила надпись на внутренней стороне. Он вытянул из сейфа последний, двенадцатый, том уголовного дела, задумчиво взвесил его на ладони и пихнул обратно. А вместо него взял видеокассету в замурзанной обложке без всяких помет. Затем вернулся к столу и, секунду поколебавшись, прихватил зачем-то еще коробку канцелярских кнопок. Любопытно, что, прежде чем сунуть ее в карман, он щелкнул по ней пальцем и словно бы в некоторой рассеянности пробормотал: «Черен, а не ворон, рогат, а не бык; шесть ног без копыт».
В приемной пришлось ждать («Рафаил Иванович пока заняты»), и Побеждин, не зная, чем себя занять, принялся в сотый раз перечитывать стенд с заглавием «Из памятки о научной организации труда», под которым в разноцветных прямоугольниках были начертаны бессмертные сентенции, типа «Всегда будь активен, инициативен, энергичен; разговаривай мало и негромко» или «Будь особенно корректен с женщинами!»; в голубом прямоугольнике значилось: «Работай по расписанию, нормируя ежедневно». Последняя надпись, в розовом, итожила: «Соблюдая эти правила, ты на весь день обеспечишь себе хорошее настроение». «Если ежедневно нормировать, тогда конечно», — подумал Георгий Владиленович. В этот момент из кабинета Зама вышел помощник по особым поручениям с кислой улыбкой на багровом лице. «Охохонюшки», — вздохнул он и побрел прочь, пряча глаза с видом опростоволосившегося любовника. Побеждин огорчился: вот уже испортили Рафаилу Ивановичу самочувствие, а он-то к нему тоже не с морковкой. Или переждать? Так ведь назначено… «Да что это я в самом деле? — одернул себя Георгий Владиленович. — С моим вопросом не мандражировать, а дырки на лацкане вертеть. Под награды. А может, и на погонах; вопрос — государственной важности. И Рафаил Иванович — человек государственный. Потому понять должен… обязательно поймет!» Конечно, Зам слыл за сурового человека, жесткого… даже злобного. Ну, так это в плане бескомпромиссности и прокурорского надзора. Что в таком деле не помеха, а только хорошо. А еще Рафаил Иванович почитался как руководитель алмазной кристальности. В смысле безупречности репутации. Такая слава, имея в виду общую тенденцию, дорогого стоит. И Побеждин с этим мнением был очень солидарен: уж на что непосредственный его начальник — Имаватых — несвоекорыстен, а и он, если когда кто из руководства или, тем более, из правительственных сфер за кого попросит, ну, меру пресечения там кому изменить, а то и вовсе дело прекратить — да, так вот, уж на что честнейшая личность, а и тот — под козырек и во фрунт. Еще решат, говорил, что я прежнему режиму сочувствую или — того хуже — партбилет прячу за пазухой.