— Люба, знаешь, почему у нас с тобой разговора не выходит? Человек ты не искренний.
— Так решил, потому что я отпираюсь?
— Нет. Ты даже не говоришь, зачем приехала в город. Что я должен думать? Приехала обворовать ювелирный.
— Глупости!
— А зачем приехала?
— Смеяться будете…
— В милиции, Люба, не шутят.
Она задумалась. Я глянул на часы: мать честная — двенадцатый.
Но я ждал, потому что Люба думала. Впрочем, недолго:
— Я приехала издать книгу.
— Чью?
— Свою.
— В каком смысле «свою»?
— Сама написала.
Силой воли я сжал воздух в груди, чтобы он не вырвался смехом. Кончила поселковую школу… Считает, что в Турции живут туркмены… И книгу? Но если я хихикну, она замкнется навсегда.
— Так, роман о любви?
— Нет.
— Исторический?
— Нет.
— Ага, про детство?
— Да нет.
— Тогда что-нибудь о вкусной и здоровой пище?
— У нас в поселке вкусной и здоровой пищи не продают. Одни консервы.
— Ну, о травах, лечебник…
— Книгу стихов.
Значит, тетрадка в ее сумке не с афоризмами о любви, а с собственными стихами. Она вынула ее — толстую и грязную. И не тетрадка, а что-то вроде блокнота для бухгалтерской отчетности. Повертела, полистала и глянула на меня, словно захотела денег попросить.
— Почитаю?
— Непременно.
И Люба вперила в меня пытливо-испуганный взгляд — понравилось ли? Что мог сказать я, любитель остросюжетной литературы? Только кивнул: продолжай, мол.
И опять взгляд, изучающий мое лицо. Выходит, оперативнику надо знать не только рукопашку и системы оружия, не только законы и психологию, не только… и так далее, но и поэзию. Я полюбопытствовал:
— А про осень есть?
Поэтесса… Восемнадцать лет от роду… Из поселка с диким названием Бурепролом. Любовь-Бурепроломка.
Кузнечики разве сверчат? Поэтессы Гиппиус, Цветаева, Ахматова… А она? Даже не Коровина, а Белокоровина.
Не ее стихи. Неведомы ей переживания про исчезновение из мира, да и слово «кумир» не ее. Разве поэтессы такие крепкие и загорелые? Бледные, слабые, томные. Взгляды загадочные, с поволокой. На шее шарфики — как неразвеянные туманы. И разве поэтесса может быть подозреваемой? Могла бы Ахматова ночевать на кладбище в склепе? Или украсть кольцо?
Вот что я упустил — мальчиков. Взрослая здоровая девица. У нее наверняка был парень и была любовь. Опытные следователи начинают допрос не с преступления, а с разговора о жизни. «Я частенько о мальчиках пела…» Любовь для женщины важнее дела, карьеры и всего остального мира. Севка говорит, что женщина без любви умирает, как человек без кислорода. Я прервал ее монотонно-невыразительное чтение:
— Люба, все ясно.
— Не понравились?
— Дело не во мне, я в поэзии не волоку. Но возьмут ли их в издательстве?
— Можно издать за свой счет.
— А у тебя он есть, счет?