— Какая же связь с кражей кольца?
— Оно все в единой связке.
— Не понимаю…
Люба смотрела в окно, на клен, уже начавший пламенеть. Я спешил. Во-первых, съедало любопытство: зачем нормальный человек взорвал свой дом? Во-вторых, в любую минуту мог войти майор и отправить меня на происшествие.
— Люба, я жду.
— Только начну издалека, а то не поймешь.
— Начинай хоть с Камчатки.
— Еще дальше, с Америки. Знаешь актрису Вайнонду Райдер?
— Не слежу.
— Она из бутика украла модную одежду, хотя ни в чем не нуждалась. Гонорары у голливудских миллионные. Краденую одежду продала, а деньги перечислила на благотворительность.
— Зачем же воровать? Дала бы из своих жирных гонораров.
— Ну и кто бы ее знал? А теперь знает вся Америка.
— Добиваться славы таким дешевым путем…
— Дешевым? Налоги у них миллионные не заплатил — и вся страна в курсе.
Меня перестало точить любопытство, потому что эта девица опять утянет в разговорные пучины на полдня. Черт с ним, с мотивом преступления. Бросила гранату и бросила. Пусть следователь разбирается. Но Люба заговорила с напором:
— Сфотографировалась голая для журнала — о ней все заговорили…
— Смотря что говорят.
— Политик в бордель попал — рейтинг вырос…
— Временно.
— Об актрисе Кидман стали сильно базарить, когда она разошлась с Томом Крузом…
— Она и до развода была известна.
— А Элизабет Тейлор? Не будь она семь раз замужем, популярности бы поубавилось…
— Ну, она талант.
— А у нас певица есть громкопищащая. Муж так бил, что милиция приезжала, — теперь на ее концерт не попасть. Или молодой прозаик: пил да сопливые повести шкрябал… А сейчас о нем пресса не умолкает. Нет, не о повестях, — он пить бросил, мол, подвиг.
Ее слова мне были близки, потому что интервью с нашими артистами раздражали. Играют роли — за душу берут: умны, обаятельны и талантливы. А как заговорят, то ничего, кроме как про браки да разводы, не услышишь. Любино ворчание я понимал, но к чему? Она добавила:
— Голливудские актеры известны всему миру только потому, что беспрерывно друг на друге женятся.
— Люба, зачем мне это говоришь?
— Не догадался?
— Нет.
— Приду я в издательство… Кто такая? Белокоровина. Откуда? Из поселка Бурепролом. Не знаем. A-а, у тебя много стихов и все про петухов?
— Не понял, — признался я.
— Есть у меня дружок — опер-лопушок. Прикинь другую ситуацию. Вхожу в издательство… О, да это та, которую показывали по телеку. Которая взорвала свою избу и украла бриллиант в ювелирном. Входите, садитесь, мы вас знаем.
Я молчал деревянно. Оглушило непонятное чувство, не имеющее названия, — смесь раздражения и жалости. Раздражения: не психопатка ли она — взрывать и воровать ради сомнительной известности. Но мысль о психопатии отбросил, потому что в том же Голливуде здравые артисты ради внимания публики пускаются во все тяжкие. Для имиджа VIP-персонам нужны скандалы, как пьянице опохмелка. Говорят, что есть специальные люди, которые эти скандалы выдумывают и продают. Что там персоны… В уголовном мире разве не так? Сын известного убийцы Чикатило похвалялся и пугал людей своим свидетельством о рождении, где в графе «отец» значилось — Чикатило Андрей Романович.
Насколько же она наивна, если думает, что скандалы помогут напечататься?
Наша усталая пауза тянулась. Я глянул на заоконный клен: от пасмурного света его желтые листья почернели. Видимо, Люба тоже посмотрела на дерево.
— Знаешь, почему человек любит осень?
— Я не люблю.
— Потому что человек собрал урожай и ему покойно.
— Большинство людей к урожаю не имеет никакого отношения.
— Это уже в крови, от веков. А знаешь, почему весной человек волнуется?
— От цветочков, от любви.
— Нет, сеять пора.
Эти поселковые взгляды лишний раз подтвердили ее наивность. Впрочем, теперь все неважно — оперативная работа завершена. Я собрал бумаги, начальник уголовного розыска завизировал, майору доложу после… Оставалось подняться на второй этаж, где был следственный отдел.
— Пойдем, Люба.
— Куда?
— Передам тебя следователю.
Шли мы вяло: я спотыкался, она ногами загребала… На полпути нас догнал Севка, догадавшись, что пирожки уже ни к чему. К чему: я забрал полиэтиленовый мешок, похоже, с десятком пирожков и у двери в следственный отдел протянул Любе:
— Возьми.
— Зачем?
— На всякий случай.
Она не брала. Здесь, у двери в следственный отдел, вышла последняя минута, когда мы оставались наедине. Не брала Люба пирожки… Лишь глянула уже раз замеченным мною взглядом — взглядом, достававшим до совести. И пирожки взяла.