Выходило, что у меня в этом поселке трое знакомых: Митька, Люба и хозяйка кафе Эмма. Но я пришел к четвертому, пока незнакомому.
Участковый жил здесь же, в Бурепроломном, занимая сельский домик: в одной половине его квартира, в другой — опорный милицейский пункт с милицейским стандартом: стол, стулья, сейф и карта области на стене. С участковым я был знаком, встречались на взрыве у Любы Белокоровиной. Он улыбнулся неуверенно:
— Чайку?
— Сперва о делах.
— Мне майор звонил… Какая нужна конкретика?
Невысокий, худенький и, по-моему, пенсионного возраста. Выгоревший, как брезентовая палатка, простоявшая лето на солнце: и капитанский мундир выгорел, и глаза. Я спохватился, не по-деревенски это, начинать визит с дел.
— Николай Андреич, работать в сельской местности тяжело?
— Служба есть служба.
— Наверное, главным образом, боретесь с пьянством?
— От борьбы с пьянством государство отказалось. Оно борется только с похмельем.
— В каком смысле? — не понял я.
— Реклама учит, какое новое лекарство принять утром с похмелья.
— Правильно, чтобы человек не страдал.
— Учила бы, чтобы не пил.
Я вспомнил, что Николай Андреевич имеет редкое звание «Заслуженный участковый инспектор милиции». Сколько же лет пробыл он на этой хлопотливой должности? И я спросил:
— Всю жизнь в лесу?
— Почему же… Работал в НИИ специальной техники МВД. Разрабатывали прибор для обнаруживания в доме самогона. Улавливал молекулы сивушных масел. Борьба с пьянством кончилась, и тему закрыли. Потом кумекали над прибором, который мгновенно по зрачкам определял, выпил человек или принял наркотик. Эта тема тоже накрылась, поскольку теперь употребление наркотиков ненаказуемо.
И капитан улыбнулся, как бы извиняясь за такую жизненную нескладуху. Он не только выгорел от солнца, но и усох от ветров — кожа на лице и руках буроватая, как шляпка гриба-боровика. Я знал, что в его участок кроме Бурепролома входит еще деревень и поселков штук пятнадцать. Андреич вздохнул и признался сокрушенно:
— По вашей тематике информации не имею.
— Может быть, что-нибудь подозрительное…
— Есть. Не столько подозрительное, сколько дьявольское.
— Байка? — улыбнулся я.
— Пришла ко мне Тамара Никитична, одинокая женщина. И просит стрельнуть в потолок. Страшно ей, потому что на чердаке поселилась эта… хулиганствующая сущность.
— Бомж?
— Нет. Которая стучит, шуршит и крякает.
— Полтергейст, что ли?
— Оно.
Участковый говорил с легкой осторожной усмешкой, словно не верил самому себе. Я-то верил, потому что о полтергейсте, шумном духе, начитался. В городе, в старых домах, его полно. Но к чему он это рассказывает? Спросил я нетерпеливо:
— В потолок стреляли?
— Взял «Макарова» и на чердак поднялся. Точно, дух живет. Остатки колбасы, окурки… Фишка в том, что ее муж по фамилии Литрук сидит в колонии общего режима. Связался я с ГУВД. Так и есть: Литрук сбежал. Выходит, что тайно поселился у супруги на чердаке.
Видимо, участковый полагал, что если опер из уголовного розыска, то его интересует весь поселковый криминал. Вопросы у меня были, так сказать, сопутствующие: как поживает Любовь Белокоровина, что поделывает Митька Брыкалов и нужно ли в поселке кафе под названием «Карат»? Но у меня было задание, конкретное и узкое, как световой луч. Я не удержался от доли раздражения:
— Николай Андреич, какой-нибудь намек на контрабанду…
— Про полтергейст дослушать не хотите?
— А разве не все рассказали?
Участковый не ответил, но в его глазах, которые не так уж и выцвели, кое-что отразилось. Например, что я молод, нетерпелив, самонадеян. Пришлось сказать с ноткой извинения:
— Слушаю про полтергейст, Николай Андреевич…
— Розыск беглецов начинают с его прежнего места жительства. Кого подключать, как не участкового. Начал я следить за домом этого Дитрука. Так ведь я спугнул его с чердака. Значит, побежит. Скорее всего, выйдет на трассу — и на попутку. Где встанет? Наверняка у шашлычника Митьки Брыкалова. Есть там недалеко выемка в кустиках. Ну, я и залег с биноклем.
Следователем я бы работать не смог — не усидеть мне на часовых допросах. Наверняка рассказ участкового имеет отдаленный смысл к моему делу. Но коли нет смысла прямого, про контрабанду, сижу я как на горячих угольках. Уж не знаю как — видимо, по губам, которым хотелось зевнуть, — но мою неусидчивость Андреич засек, свой рассказ заторопив:
— Подошел лесовоз, остановился, выпрыгнул шофер, Митька подошел и еще какой-то человек. Я думал, что шашлыки станут есть. Они вокруг машины посуетились, и лесовоз поехал. Один Митька остался. Я на мотоцикл и за лесовозом. Догнал, остановил… Бабка-Ежка, одна ножка!