В могучем ельнике оказалась тропинка, совпавшая с моим направлением. Идти стало легче и, главное, быстрее. Тропинка нахоженная, твердая. Я шагал, насколько позволяла боль в голове. Шагал, пока не почудился стук за спиной. Вроде бы за мной скакали на осторожной лошади, вернее, на лошадке. Я остановился…
Два скраденных удара копытцем… Вот и третий… Четвертый у меня под ногами.
Зеленые еловые шишки падали с высоты на утоптанный грунт…
Лес полон чудес.
Шишки, кочки… Смотришь в кино на зарубежных агентов, на очередного «агента ноль-ноль семь», и душа ликует. Какие шишки? Лимузины, изящные, как дамы, и дамы, изящные, как лимузины. Пачки долларов толстые, как гамбургеры. Ботинки лакированные — пушинке не сесть, пистолеты никелированные — мухе не пролететь. Офисы свободные, кофе пей сколько влезет…
То ли тропинка кончилась, то ли я упустил ее… Передо мной лежала небольшая и правильно-округлая полянка без единого кустика. Я шагнул торопливо…
Под ногой чавкнуло с аппетитом, и не под ногой, а подо мной — я провалился в болото по пояс. Открытая вода просматривалась хорошо, потому что в лунном свете чернела тонированным стеклом. Эта же заросла мелкой ряской и казалась ровненькой жидко-зеленой плоскостью. Я вылез и отряхнулся, как шелудивый пес. Отряхнуться-то отряхнулся, но один ботинок остался там, в болоте. И не достать, если верхнюю часть тела хочешь оставить сухой.
Я ковылял по лесу со скоростью парализованной черепахи. Кровь стучит, голова болит, брюки мокрые, в карманах куртки жидкая болотная грязь…
Уже рассвело. По моим прикидкам, до поселка остался один взгорок. И я увидел, что в лесу не все так жутко…
Меж желтых, словно усыпанных лимонами деревьев лежал туман, высоко и полупрочно, как снег, заваливший деревья до макушек. Рассекая, прошел сквозь него — на плоском взгорке лежал Бурепроломный.
Поселок еще спал, но где-то уже мычала корова и грели мотор автомобиля. У меня не было другого пути, кроме как к участковому. Я поковылял.
Наверное, потому, что ковылял, а не шел. Идти можно по прямой, ковыляется же вкривь и вкось. Или виноват туман, который сполз с леса и накрыл поселок?
Я оказался у голубого домика и неуверенно постучал в окно.
34
Дверь открыли по-деревенски, не спрашивая. Люба смотрела на меня, тоже ничего не спрашивая, потому что не узнавала. Потом ойкнула, схватила за рукав и вдернула в дом, словно за мной гнались. Я поморщился от боли.
— Это Митька, да? — всполошилась Люба.
— Почему именно Митька?
— Он хам по жизни.
Всполошилась она… Забегала по своему маленькому домику: раздевала меня, грела воду, звякала тазами, что-то нашептывая…
— Игорь, надо к врачу.
— Не надо.
— В поселке есть медпункт, но еще закрыт.
— Перевяжи сама.
Она это сделала ловко, почти не касаясь не только раны, но и головы. Имела опыт ухода за больными. Облачила в просторный мужской, видимо, отцовский халат. Уложила на кушетку и дала чуть ли не литровую кружку горячего кофе.
— Люба, удивлена моим появлением?
— Нет.
— Почему же?
— Если я чего-то хочу, оно приходит…
Надо было спросить, откуда у нее такая волшебная сила и почему она хотела, чтобы я пришел. Тем более что не остыла моя злость из-за ее выходки с замужеством. Но меня обволокло тепло. От кушетки и пледа. Голова кружилась то ли от удара, то ли от обилия цветов, то ли от литра кофе… Нет, от другого: оттого, что выжил. Могли ведь пристукнуть и этот долбаный гроб зарыть в лесу с концами. Впрочем, голову мог кружить мельтешивший халат Любы. Обычно просторная одежда фигуру нивелирует — этот же халат крепкое девичье тело остатнил, в смысле, сделал статным. Но цвет будировал, в смысле, будоражил.
— Как самовар, — заметил я.
— Что ты понимаешь… Халат цвета фантазийной бронзы.
Теперь Люба всучила мне кружку горячего молока. Пар валил, а запах не молока. Видимо, от мокрой Любиной прически: волосы лежали, как шапочка из каштановой глины. Люба мой интерес к запаху усекла.
— По утрам моюсь настоем плюща и хвоща.
— Зачем?
— Хочется обладать итальянской элегантностью или утонченностью востока.
— А эти… помады?
— На косметику для звезд Голливуда у меня средств нет.
Я лежал на кушетке, устланной бумажными листками и листочками. Исписанными тонкими косыми буквами, словно на них отпечаталась кривая сетка. Один я выудил из-под себя.