38
Эмма стояла на крыльце, широко раскинув руки, точно хотела объять весь мир. Но объять она хотела меня и выдохнула почти томно:
— Наконец-то посетил.
Мы вошли в кафе. Бело-голубая богиня все-таки обняла меня, точнее приобняла, и спросила о голове. Я заверил, что та варит.
— Эмма, соскучился по кофе…
— Никакого кофе, — объявила она и вышла.
Квадратная комната, деревянная от пола до потолка. Столики, стулья, стойка — все из какого-то веселого красноватого дерева. Вверх уходила тоже деревянная полувинтовая лестница. Время вечернее, а ни одного человека. Выгнала она, что ли, всех? Дерево веселенькое, стены оклеены цветными обоями… А впечатление казенного зала или второразрядной пивнушки.
Оно, впечатление, вмиг испарилось, когда Эмма поставила на стол бутылку коньяка. Темного стекла, сплющенную, тяжелую, с золотой короной…
— Такого ты не пил, — сообщила она.
Я не сомневался. Сомневался в другом: можно ли мне алкоголь после травмы?
— У меня голова…
Эмма сделала изящный жест, означавший, что этот коньяк можно при любых черепно-мозговых повреждениях. Второй жест, тоже изящный, значил — подожди, мол. Я подождал.
Эмма принесла широченный поднос, а затем второй, тоже широченный. Поверхность стола пропала под блюдами с… не знаю, с чем. Я воспитывался в семье среднего достатка.
Эмма налила коньяк и подняла фужер. Я все-таки удивился:
— В честь чего?
Она кивнула на мою забинтованную голову:
— За здоровье. И закуси вот этим…
— Как обзывается?
— Испанский омлет.
Нечто цветастое, полустуденистое и ни на что не похожее. Нет, похожее, на крашеную курицу. От нее и от коньяка моей голове сразу полегчало.
Эмма налила еще.
— Теперь закуси вот этим.
— Что?
— Маринованный стейк по-македонски.
Выпили по-македонски. Отменный коньяк, не иначе как с самого Парижа. Опять-таки стейк… Но было другое — в хозяйке. Вроде бы Эмма, и как бы не она. Белый брючный костюм шелестит от белизны. Карминовые губы в таком движении, что готовы отлететь.
— Игорь, вот ростбиф с косточкой, можно есть без вилки.
Ростбиф можно было есть без вилки, а коньяк пить без рюмки. Но я, опасаясь за битую голову, пил воробьиными глоточками.
— Эмма, как же управляешься одна?
— Есть приходящая женщина. А по ремонту, по тяжестям зову Дмитрия.
— Шашлычника?
— Его. Он мастеровой.
Я силился понять, что нового родилось в Эмме. А в ней родилось. Теплый ветерок, летевший в открытое окно, распахивал ее жакет, и тогда маленькие груди мне казались прохладными шариками мороженого. Но не это… Голубая полированность глаз-линз… Что-то в них, что-то с ними…
— Игорь, попробуй тефтели из тунца.
Вот тебе и Бурепроломный — как в столичном ресторане. Лучше. Там нет соснового духа. Мы выпили под тунца.
— Тихо у тебя, Эмма, не ресторанно.
— Так мною и задумано.
А коньячок мозги обострил: что мне хотел сказать Андреич? Коньячок обострил, коньячок и отупил. Вернее, глаза Эммы… Иной взгляд. Словно в них попали голубые осколки, вернее, линзы утратили полированность…
— Игорь, у меня к тебе дело.
Ну да… Я же поручил ей собирать негласную информацию, поэтому попробовал отрешиться от коньяка и всяких испанских омлетов с косточками.
— Эмма, слушаю.
Она достала из брючного кармана пакет и положила передо мной.
— Загляни.
Я заглянул, полагая видеть письменные отчеты, что было совсем ни к чему — хватило бы устных.
— Ну? — поторопила она.
— Доллары…
— Посчитай.
— Зачем?
— Ровно тысяча. Тебе.
— То есть… Зачем?
— Вернее, вам с Лукерьей подарок на свадьбу.
— Это ни к чему. Да и когда будет свадьба…
— Неужели я не могу сделать подарок друзьям?
— Но не долларами.
Ее оскольчатые… да, голубовато-оскольчатые глаза сверкнули голубыми осколками. Она спрятала деньги, встала и поцеловала меня в щеку.
— Игорь, одну проверку ты прошел.
— Какую проверку?
— Пойдем!
Эмма вышла на улицу. Господи, как хорошо и необычно… Не улица, а несколько домов. Запахи… Каких-то цветов, скошенной травы, костров… И сосны, тронутые вечерней сыростью…
39
Свежеющий воздух меня охладил: какая, к дьяволу, проверка? Я же опер! И кругом природа — чудо в натуре. Но Эмма подвела меня к другому чуду, пожалуй, не хуже натурального — к автомобилю.
— Мой.