Я осматривался и ничего пока не видел… В траве за обочиной… Из травы за обочиной вскинуто торчали два колеса. Мне даже показалось, что они выжидательно и медленно вращаются, словно просят подойти. На чем же опрокинутый мотоцикл стоит: на руле, баке, седле?
— А где Андреич?
Все приехавшие отошли назад, словно мотоцикл приехал сюда один. Я обернулся.
Там, где все стояли, травка была выкошена. И на ней, на выкошенной, распласталась чья-то фигура. Не знаю, чья. Чья-то. В милицейских ботинках.
Надо подойти… Подумают, что боюсь трупов… Но ноги не шли, цепляясь за траву, как за колючую проволоку. Плохо скошена. Или уже отросла?
Я сделал три шага, оставалось еще два. Сделал их, последние…
Остроносое лицо спокойно и чисто: ни грязи, ни крови. Все та же неуверенная улыбка, словно он еще хотел спросить о том, о чем не успел. Худенький, как подросток. Поседевший на службе подросток. Отчего же он?.. Я глянул ниже подбородка…
Вспоротая рана пересекла шею почти от уха до уха… Я отошел к сосне. Горели фонари, разговаривали люди, работали эксперты… Мотоцикл грузили в фургон… Привезли овчарку… Прикатили два автобуса с курсантами для прочесывания леса…
Я стоял под сосной. Черная августовская ночь легла мне на плечи и сдавила горло. Темнота нематериальна, невесома, ничто… А сдавила мне все сосуды и какой-то главный, от которого зависит дыхание. Воздуха мало. Его вообще нет — темнота вместо него… Рядом блеснули очки следователя Рябинина.
— Тут слезами не поможешь.
— Я не плачу, — вырвалось у меня не словами, а каким-то бульканьем.
— Поймаем.
— Участковому отрезали голову?
— Нет. Вот смотри…
Рябинин показал на сосну, на которой на низкой высоте болтался обрывок тонкой стальной проволоки. Затем перевел меня через дорогу к другой сосне, на которой тоже висел кусок такой же проволоки, только подлиннее.
— И что? — не понял я.
— Преступник натянул ее на примерной высоте головы мотоциклиста. А Николай Андреич, видимо, за кем-то гнался. Шел на предельной скорости. Вот и полоснуло. В криминальной практике способ известный.
В криминальной практике… Да весь уголовный кодекс составлен глупо. Сотни статей, множество разделов… Залез в карман — преступник, убил человека — тоже преступник. Да разве это сравнимо? В уголовном кодексе должно быть два раздела: карать за смерть человека и ответственность за все остальное. За убийство — смерть, за другие преступления — сроки.
Я ничего не делал на месте происшествия, и меня никто ни о чем не просил. Видел же я трупы, работал, помогал их носить… Но есть разница между трупом вообще и телом участкового Андреича.
Он лежал на спине, неестественно закинув голову, которой, в сущности, не на чем было держаться. А дома ждала Анна Павловна… Молоко, теплая картошка… Участковый, проработавший всю жизнь на сельском участке — среди лесов, болот, изб и подвыпивших мужиков. И заработавший лишь на теплую картошку…
— В суде все это стушуется, — заметил Рябинин, писавший протокол осмотра. — И станет выглядеть заурядной банальщиной.
— Как это… банальщиной?
— Фотографию трупа, подшитую в дело, никто толком не увидит. Адвокат выдвинет версию о несчастном случае. Свидетелей нет. Девочка-прокурор что-нибудь пробормочет о борьбе с преступностью. Журналист напишет гневную статью о пьянстве за рулем. И получит убийца лет десять. Если мы его изловим.
Лет десять? И останется жить? Существо, преступившее все законы и, главное, биологический — убил себе подобного.
— Да я лично его застрелю!
— Сперва поймай.
А как сообщить Анне Павловне? Кто это сделает? Только не я. Севка Фомин тронул меня за плечо, как бы успокаивая:
— Труп постороннего и труп знакомого — это разные трупы.
Убийство сотрудника милиции всколыхнуло Управление. Оперативники все прибывали. Начальства понаехало много и разного. Мне казалось, что ночной лес неестественно ожил. Лишь я один стоял, прислонившись к сосне.
— Тебе досталось, — сказал подошедший майор, имея в виду удар по голове. — Завтра работы будет еще больше. Иди домой и отдохни ровно до двенадцати ноль-ноль.
44
Я вернулся в свою пустую квартиру. Мне ничего не было нужно, кроме тахты. На нее и рухнул. Не проспать бы, будильник бы завести…
Очнусь, потому что лежал я во мху, светло-зеленом, упругом…
Я спал. Но как бы не весь — сознание спало. А подсознание? Металось, борясь с сознанием, пробуя из него что-то вытеснить. Какую-то мысль, поступок, разговор?.. На светло-зеленом, светло-изумрудном мху пятно черноты необычной плотности. Ну да, его хочет вытеснить подсознание. А почему? Мох светло-зелен и мягок, да вот черное пятно… Видимо, я застонал…