— Завещание лежало на столе… Значит, его кто-то смотрел перед смертью старика — завещания по квартире не разбрасывают. Кто-то глянул в завещание, и старик тут же скончался? От того яда, который Белокоровина давала ему не один месяц? А? — Рябинин собрал свои протоколы, уже подписанные понятыми. Упаковал в коробочку кусок шашлыка. Спрятал все в портфель и протер очки.
— Дом я опечатаю. А Брыкалов уже смылся, видимо, с этой самой Эммой. Завтра утром в его доме организуем скрупулезный обыск. Палладьев, вдруг он ночью вернется, поэтому засадку надо.
Я кивнул. Меня разъедала злость пополам с обидой — на себя. Неужели я настолько не разбираюсь в людях? Сыщик, называется. Не мог раскусить девчонку, которая, похоже, и не маскировалась.
— Палладьев, сегодня Белокоровина вряд ли что скажет. Проводи ее.
— В машину?
— Нет, домой. На улице темь.
Следователь ее не арестовывал? За убийство? Видимо, поддался общественному влиянию, что слишком много людей сидит. Так я думал, а с души камень свалился. Не мог представить… Пробурчал, видимо, вслух о ней, о Любе…
— От плохих людей надо бежать…
— Оперативнику плохих людей надо изучать, — не согласился Рябинин.
— А хороших?
— А с хорошими дружить.
49
До Любиного дома идти минут пятнадцать. Если молча, то они растянутся на полчаса. Почему в конце августа так темно? Было бы еще темнее, если бы не зеленоватая жидкая луна. В ее свете пятнистая кора старых яблонь за оградами казалась выцветшими шкурами леопардов.
Я спотыкался на ровной дороге. Меня раздражал цветочно-травяной запах любимых духов, который раньше нравился. До того, как она стала миллионершей. Вот и вся поэзия. Теперь она сменит эти духи на какой-нибудь «Опиум», переедет в дом покойного или вообще в город. Станет кататься на «мерседесах»…
С каждым шагом злость во мне сгущалась. Я давно заметил, что злость будоражит мышление сильнее, чем, скажем, радость. И она, злость, так меня взбудоражила, что все последние события мгновенно осветились не жидкой луной, а батареей прожекторов…
Кража бриллианта, взрыв бомбы в ее доме, убийство старика… Она же авантюристка по жизни! Все ее похождения глупы и бессмысленны. Впрочем, почему это бессмысленны?
Мы поднялись на крыльцо дома, и Люба включила свет. Я придвинулся к ее лицу, к луковым прядям, к сине-голубым глазам и бросил в эту невинную курносинку:
— Любаша, а ведь я тебя раскусил.
— Что…
— Тебе бы только сочинять детективы. А?
— Не понимаю…
— Не серьезные, где нужны достоверность и знания, а детективы иронические, дамские, в которых дурь с выдумкой.
— Игорь, о чем ты?
Я передохнул. То, что намеревался сказать, требовало усилий, и не знаю, каких больше — физических или нравственных. Мешал воздух, набившийся в легкие. Выжать его оттуда силой…
— Люба, бомбу-тортик сама соорудила?
— Мне не сделать.
— А банку сделать и бросить в свой дом сумела?
— Там баловство.
Она не понимала, что я имел в виду. Понимал ли я, в какой тяжести виню человека? Но она авантюристка и убийца…
— Любочка, ты начинила бомбу и подсунула мне якобы от бабушки.
— Игорь, у тебя крыша прохудилась?
— Я бы взял, принес домой, развязал, сел бы попить чайку — и вылетел бы в окно по частям.
— Чего же так не вышло? — хихикнула она, полагая, что мои слова всего лишь затянувшаяся шутка.
— А ты не дала! Спасла меня. Якобы.
— Почему «якобы»? — она начала серьезнеть.
— Я нужен тебе только спасенный.
— Видно, у меня в башке перекосило. Почему именно спасенный?
— Спасенный — это должник. Вот ты и сделала меня должником.
— Зачем?
— Чтобы в свое время должок потребовать. И вот такое время пришло.
— Господи, да ты бредишь! Какой должок?
— Спасла меня, помогла. Спасибо. Теперь ты убила дядю — теперь я обязан тебе помочь. Преступление спустить на тормозах или вообще представить несчастным случаем. Не так ли?
Лампочка на крыльце горела стосвечовая. Голубизна Любиных глаз загустела до синевы. Да и синева темнела, словно происходило мистическое затмение. Черными глаза стали, черными… Люба напряглась для какого-то действа. Нет, напряглась, чтобы выдохнуть презрение:
— Господи, и такого дурака я полюбила?
— Какого дурака? — не понял я.
— Да вот этого, опера…
Ослышался? Сказала, губы шевелились — лампочка-то горит стосвечовая. А если сказала, то это что — объяснение в любви? В милицейской школе меня учили распознавать ложь в показаниях, обороняться от ударов, метко стрелять. А как быть, если преступница объясняется в любви? Раньше бы, вчера, до убийства старика…