Похоже, Люба знала, как быть: она схватила меня за куртку и повела, вернее, поволокла в комнату, к своему письменному столу. Чего там волочь, когда я шел, как привязанный теленок? Усадив — или швырнув? — на стул, Люба своим лицом чуть было не прижалась к моему.
— Что вам с этим следователем от меня нужно? Я же сделала заяву — отравила!
— Зачем?
— Не знала, что в банке яд.
— Откуда эта банка?
— Стояла в шкафчике. Митька объяснил, что женьшень для дяди. Надо давать. Я и давала.
Как же без Митьки? Не знаю, почему и в чем, но я подозревал его. Вопреки фактам. Потом в жизни я не раз убеждался, что есть сила — ее зовут интуицией, — которая плюет на факты и оказывается права. Моя мама говорила: сердце подскажет. Но в юриспруденции ценятся только факты.
— Люба, а ведь ты не все рассказала, — вспомнил я Рябинина.
— Что?
— Зачем пришла к дяде до ужина?
Люба как бы отцепилась от моего лица и села напротив. Рябинин это как-нибудь истолковал бы. Она молчала так долго, что и я истолковал — заминка.
— Игорь, ко мне прибегал Митька.
— Зачем?
— Ты мне веришь?
— Верю-верю.
— Митька делал предложение.
— В смысле… брака?
— Да, идем, мол, распишемся, давно тебя люблю…
Я верил, но не понимал. Так сказать, любовь и смерть. Интуиция во мне не прорезалась.
— Люба, и чем кончилось сватовство?
— Глупости! Отшила его.
— А он?
— Стал угрожать.
— Применить силу?
— Нет, заявить в милицию, что я отравила его дядю. Давала яд под видом лекарства. Я побежала к Анатолию Семеновичу. Ну, а он уже без пульса.
— Значит, яд в банке был?
— А как докажешь, что я не знала? Никто, кроме меня, его не кормил. Стою, рыдаю, как младенец…
— Ну, а Митька твой?
— Предлагает банку выбросить, а он про нее умолчит. И дело замнется. Только условие было…
— Идти за него замуж?
— Уже другое: половину всего, что получу от Анатолия Семеновича отдать ему. Все поровну.
Интуиция? Какая, к дьяволу, интуиция, когда есть факты, которые покрепче интуиции.
Кусок шашлыка!
В моей голове, в которой все разбрелось и раскатилось, начало кучковаться в мысли. Люба не видела завещания, но его увидел Взрывпакет, когда приносил дяде свой шашлык. Можно только вообразить, что было дальше… Митька одурел от злости: дядя ему ничего не оставил. Все Любе. Взрывпакет заметался в поисках выхода. Жениться на богатой наследнице. А когда Люба отказалась, он сочинил второй вариант.
— Игорь, я согласилась делиться. А потом… Посидела возле неживого Анатолия Семеновича, поплакала, подумала… И пришла в милицию…
Выходило, что яд в банку подложил Взрывпакет — надеялся на завещание в его пользу. Я вскочил. Меня несло к следователю.
Люба тоже поднялась. Я схватил ее за плечи и поцеловал. В губы, крепко, долго…
50
Следователь прокуратуры Рябинин — человек слегка загадочный. На мою информацию он отозвался невнятным «угу», словно все это давно знал. Я считал, что Любу он немедленно допросит, но Рябинин уехал спать.
На второй день мы занимались обысками. Бригада: Рябинин, два оперативника — я с Севкой Фоминым — и двое понятых. Начали с Эмминого кафе.
Поскольку в нем не варилось и не жарилось, не было ни плиты, ни кухни, то и осматривать оказалось нечего. Пустые столы, чашки, банки из-под кофе, коробки… Много газет и пустяшных журналов. Оберточная бумага…
Рябинин — человек малопонятный. Казалось бы, о чем говорить, если не о том, чем занимаешься в данный момент.
— Палладьев, ты уже сколько в уголовном розыске? Оперативная работа нравится?
— Нравилась.
— А теперь?
— А теперь не очень.
Без объяснения мои слова были неправдой. Нравилась мне оперативная работа, но не моя, а другая. В ином темпе, в ином стиле и, может быть, с иными преступлениями. Рябининские очки требовали разъяснения.
— Сергей Георгиевич, вот кончим это дело, и я подумаю о своей перспективе.
— Расследование только начинается.
— Почему? Много выяснили.
— Как контрабанда пересекает границу? Откуда берутся художественные раритеты? Где похищены редкоземельные элементы?.. И где Брыкалов с Эммой? Кстати, у нас на них нет прямых улик.
— Уволюсь, как только найдем убийцу Андреича, — твердо и вслух решил я.
Севка спустился с чердака, поругиваясь и чихая. Я начал орудовать ломом, приподнимая половицы и осматривая все пустоты. Севка принялся за стены, простукивая и отдирая обои, я — за рыхлую гору бумаги и тряпья, просматривая все на свет.