— Уволишься, и куда? — Севка отчихался.
— Найду работу.
— Где, в охране?
— Не важно, где работать, — сказал Рябинин.
— А что же тогда важно? — удивился Севка.
— Наполнить работу и свою жизнь значением.
Севка философию не любил, поэтому разговора не продолжил. Его продолжил следователь:
— Например, как мы едим?
— Было бы что есть, — чуть ли не огрызнулся Севка.
— А как мы едим? — заинтересовало меня.
— Этот процесс не наполняем ни значением, ни радостью. Лишь бы наесться.
— Когда пью пиво, то наполняю, — вставил Севка.
— Ребята, меня раздражали в американских детективах пустяшные описания. Сыщики думают, какие надеть ботинки или брюки, какой нацепить галстук, что съесть на завтрак, какое пить виски… А ведь они наполняли свою жизнь и работу значением. Даже удовольствием. Если этого не делать, то выходит, что жизнь катится впустую.
Севка этих рассуждений не понял, я не принял. Навалом работ тяжких и противных, которые никаким приятным значением не наполнить. Рубить уголь под землей, чистить свинарники, работать на химзаводе в маске… Спросить бы самого Рябинина, какое он получает наслаждение, когда производит осмотр «гнилушки» — трупа в далеко зашедшей стадии разложения.
Да хотя бы этот обыск: каким наполнишь его значением? Результатов нет, мусор, грязь, пыль… Тягомотная скука: даже понятые зевают. Исключением были рябининские очки, зыркающие любознательно.
Нет, они не зыркали, а смотрели строго целенаправленно, как по лучу. Их вектор я проследил: следователь прилепился взглядом к мусору. К той кучке, которую я уже просмотрел и прощупал.
— Жизнь надо наполнять содержанием. Даже этот мусор, — сказал Рябинин и нагнулся.
Разогнувшись, он показал нам небольшой тонюсенький листок, чуть крепче папиросной бумаги, с рисунком. Я его видел, но отбросил, решив, что он из журнала или рекламы.
— Что это, Сергей Георгиевич?
— Это улика, Игорь.
Подошел Севка, но Рябинин подозвал и понятых.
— Листок из маленькой книжечки с набросками рисунков. Девятнадцатый век…
— Тут иероглифы, — заметил Севка.
— Это манги Хокусаи. Им цены нет.
— Откуда же они здесь? — спросил я.
— Именно! Раритет! Который доказывает, что кафе было перевалкой на контрабандном пути. Листок в спешке потеряли.
До сих пор спокойный, Рябинин засуетился. Долго писал протокол, чуть ли не скопировав манги; достал фотоаппарат и все перефотографировал — манги, кучу с мусором, комнату и общий вид дома. Очки следователя сверкали как подсвеченные.
— Палладьев, вызови-ка криминалиста, пусть поищут «пальчики».
— Здесь ни одной плоскости.
— А глянцевые журнальчики, посуда?..
Севка усомнился в другом:
— Как такую ценность — Хокусаи — могли выкрасть?
— Э-э, голубчик, — усмехнулся Рябинин. — А как из кунсткамеры похитили индийское холодное оружие, подаренное Николаю II? В международном розыске числится более сорока антикварных предметов. Полотна Левитана и Айвазовского, скрипки Страдивари и Штайнера, фарфоровый барельеф Петра I… Всего не перечислить.
Приехал криминалист. Отпечатки пальцев всегда есть, но только чьи? Часа через два мы переместились на другой объект.
51
Громадный и красивый дом Дмитрия Брыкалова оказался чуть ли не виртуальным. Не кирпичный и не из бруса, а засыпной. Вместо второго этажа — неотделанный чердак. Узкие окна с хилыми одиночными рамами. Стены ничем не обшиты и не оклеены… Словно жить постоянно в нем не планировали.
Чувство убогости дополняли ломаная мебель, разбросанная одежда и битое стекло. Видно, покидали дом стремительно и брали лишь ценное да необходимое.
— Здесь могут быть «пальчики» Эммы, — предупредил Рябинин.
Севка вздохнул, работы предстояло больше, чем в кафе. Прежде всего потому, что в этом пустующем доме имелось пять комнат, но не было кухни. На чем же Взрывпакет готовил еду? На спиртовках, что ли? Впрочем, он ее не готовил: шашлыки на своем кострище у дороги, а пить кофе ходил в заведение Эммы.
Севка выгреб из платяного шкафа тугой сноп и сообщил для протокола:
— Одежда разная.
— Вот именно, — подтвердил Рябинин.
— Что?
— Разная. Давай-ка по каждому предмету.
— Сергей Георгиевич, да зачем? — удивился Севка ненужной скрупулезности.