— Палладьев, твоих отпечатков на пистолете нет.
— Пистолет же вынули из моей руки…
— Вернее, они смазаны.
— Ничем не могу помочь, — отважился я почти на дерзость.
— Палладьев, но есть отпечатки на стволе, хорошие, как нарисованы.
— Тогда в чем же дело?
— Дело в том, что они не твои.
— А чьи же?
— Другого человека.
Когда бежал к ресторану, ощущал что-то неладное. Не только разумом, но и телом. Легкость в одежде. Пропала тяжесть пистолета. Но на бегу было не до тяжести. Теперь это не имело значения.
— Палладьев, ты сегодня брился? — заинтересовался полковник.
— Не успел.
— Одеколонился?
— Нет.
— Женскими духами пользуешься?
— Не «голубой».
— Почему же от пистолета несет дамским парфюмом?
— К чему вы клоните, товарищ полковник?
— Стреляла женщина.
Я был готов отвечать за убийство. Но психологические муки, которые впереди… Множество допросов, очные ставки, экспертизы, прокурор, суд, публика… Бессмысленные, потому что от признания я не откажусь.
— Игорь, — смягчил тон майор. — А ведь есть свидетель, который видел, как перед тобой за портьеру нырнула женщина.
— Видела обедающая?
— Нет, видела тебе известная Эмма.
— Она не в счет, она преступница.
Я оглядел кабинет удивленно; нет, ошарашенно, будто вынырнул из больших морских глубин и увидел… Ничего не увидел, кроме ненужных мне лиц. О какой ерунде они пекутся? Отпечатки, выстрелы, Эмма… А где Люба? Сидит у себя дома или в моей квартире? В особняке убитого Анатолия Семеновича? Или плачет где-нибудь в лесу под березкой?
— Опозорил всю милицию, — вдруг разозлился полковник.
— Нет, не опозорил, — засуетился я, достал из кармана помятый листок и положил на стол перед комиссией.
— Что это? — насупился майор.
— Рапорт о моем увольнении, подписанный вчерашним числом. Если приказ будет тоже вчерашним, то сегодня убийство совершил не лейтенант Палладьев, а гражданин Палладьев.
От последних двух слов «гражданин Палладьев» спазм поддел мое горло.
Расставаться с уголовным розыском… Видимо, я издал какой-то клекот. Чины смотрели на меня и ждали продолжения. Не дождавшись, майор непривычно спокойным голосом сказал:
— Игорь, она же авантюристка.
— Нет, она совестливая.
Почему молчит Рябинин? Пожимает плечами, дергает руками, блестит очками, словно кутается в невидимые одежды… Ему расследовать убийство. И Рябинин обездвижел, будто в одежды таки закутался.
— Игорь, ты понимаешь, что при нынешнем уровне криминалистики доказать, кто стрелял, труда не составит. Да и на первом же допросе вы с ней запутаетесь, потому что договориться, видимо, не успели. Но я о другом…
Он сделал длинную и значительную паузу. Майор и полковник смотрели на следователя с легким нетерпением — прокуратура всегда что-нибудь придумает. А во мне затеплилась безумная надежда — нет никакого убийства, а тянется длинный сон, сочиненный нечистой силой, чтобы отравить мою ночь счастья.
Рябинин заговорил:
— Допустим, будут судить Белокоровину. Восемнадцатилетней девушке сообщили, что задушен больной, который был ей как родственник. Стресс, сильное душевное волнение. Наказание ей грозит минимальное. И второй вариант, предполагаемый тобой: сотрудник уголовного розыска застрелил безоружного человека, учинив самосуд в общественном месте. А в какой-нибудь желтой газетенке будет статья типа «Менты распоясались». Как накажут этого мента? На полную катушку, лет на десять-пятнадцать. Ну? Стоит игра свеч?
Или я, или майор, или полковник ответили бы, но дверь открылась бесшумно, от сквозняка. И так же бесшумно, точно этим сквозняком внесло перышко, вошла Люба.
— Дяди, я застрелила…
Меня, еще не уволенного сотрудника, в изолятор временного содержания пропускали свободно. Любу туда поместили как умышленно совершившую тяжкое преступление. Других задержанных женщин не было, поэтому Люба сидела в одиночестве. Лицо осунулось, загар посветлел, носик стал острее, и взгляд, который доставал до совести. Я улыбнулся:
— Ты хорошо выглядишь.
— Нужно быть красивой всегда.
— Ну, зачем ты это сделала, зачем? — вырвалось у меня.
— Митька не человек…
— Его бы осудили.
— Игорь, ты же знаешь, как теперь судят… Адвокаты, присяжные, права человека, амнистии… Или под залог. И сволочь на свободе. А ведь я Анатолия Семеновича с ложечки кормила.