Мою передачу не проверяли. Кроме разной еды, которой я накупил без разбора, я принес журналы, чистую бумагу и книжки стихов, которые брал с лотков тоже без разбора.
— Люба, запиши мне, что тебе нужно из одежды, и вообще.
— Меня сегодня вечером отвезут в следственный изолятор.
— Люба, главное — не падать духом. Адвоката я нашел отменного…
— И какой получу срок?
— Неизвестно, но я надеюсь на условный приговор.
— Почему?
— Думаю, психолого-психиатрическая экспертиза установит, что ты действовала в состоянии невменяемости.
— Якобы спятила?
— В состоянии сильного душевного волнения.
Мы сидели на широкой лавке, притороченной к полу. Стены, когда-то выкрашенные в салатный цвет, стали мутными от грязной одежды сидельцев. И запах тех же сидельцев, смешанный с духом недоваренной капусты, въелся в штукатурку. Как же тут Люба, привыкшая к цветам и травам?
— Вот какая у меня судьба, — вздохнула Люба.
— В судьбу верят ленивые, — вспомнил я Рябинина.
— А не ленивые?
— Они ее делают.
— Вот я и сделала.
— Люба, мы сделаем ее вместе.
Чертовщина кругом! Человек сумел выделиться из материи, сложиться из элементов и веществ в разумное существо. И до сих пор ничего не понял в самом себе, не понял любви и не понял смысла жизни. Кто это сделает — будущие поколения? Или Бог?
— Люба, можно я поселюсь в твоем голубоватом домике, в Бурепроломе?
— Далеко же ездить на работу…
— Я ухожу из милиции.
— Куда?
— Задумали создать с Рябининым частное криминально-аналитическое агентство. Денег пока нет на помещение и обустройство.
— Я дам! Забыл, что имеешь дело с богачкой. Только вступлю в наследство…
Она умолкла, вспомнив, где находится. Мы сидели, прижавшись плечом к плечу. Где-то наверху, в здании РУВД, шло движение с топотом и голосами. Здесь же, в полуподвале, жизненные процессы замерли, как зимой в лесу. И в этой тишине я услышал неуверенное и невнятное:
— Любовь женщины всегда была сильнее любви мужчины.
— К чему сказала?
— Арест, срок, зона… Это мелочи.
— А что же не мелочи?
Она не то приподнялась, не то взметнулась и повисла на моем плече. Наши лица сблизились. Может быть, слились…
— Игорь, дождешься меня?
— Зачем спрашивать?
— Боже, после такой ночи — и тюрьма.
Губами я как бы ощупал ее лицо: от ее губ др глаз. Но что это? Ее глаза не голубые и не синие — черные они, как осенняя вода в пасмурных озерах. Куда же делась голубизна? Боже, она все свидание плакала так, чтобы слезы навертывались и не стекали на щеки. Она удерживала их, чтобы не пугать меня… Слез набралось столько, что они вычернили глаза. Как в осенних пасмурных озерах…
— Люба, заплачь, — приказал я.
Она всхлипнула и заплакала открыто. Или мы вместе заплакали?.. Я погладил Любу по плечу и шагнул к двери. Она меня остановила, протянув какой-то листок:
— Игорь, возьми на память…
Я вышел из РУВД, отер платком влажное лицо и развернул листок со словами, написанными карандашом:
Алексей ФУРМАН
ЭКЗОРЦИСТ
Колокольные звоны десятков церквей сливались в зыбкую какофонию и плыли над городом, рождая в душе ощущение тревоги и неуверенности. С центральной площади к затянутому свинцовыми тучами низкому небу поднимались рваные клубы черного дыма.
Командор отвернулся от забранного частой решеткой стрельчатого окна и подошел к столу. Взял наугад какой-то свиток, развернул, пробежал глазами несколько строк и, сообразив, что смысл до него не доходит, бросил свиток обратно на стол.
Решился наконец посмотреть на Глеба. Постарев разом лет на десять, тот сидел сгорбившись и безучастно глядел куда-то под стол.
Командор с надеждой перевел взгляд на инквизитора. Неестественно выпрямив спину, глава ордена отрешенно смотрел в окно. Он наверняка почувствовал взгляд командора, но никак на него не отреагировал; его худое, аскетическое лицо не выражало ровным счетом никаких чувств.
По всему было видно, что ждать помощи от отца-настоятеля не стоило.
Командор вздохнул и медленно опустился в жесткое кресло с высокой резной спинкой.