— Командор, — глухо произнес инквизитор, и у Глеба сжалось сердце. Странно — ведь вчера он был уверен, что уже ничто и никогда не сможет вызвать у него подобной реакции.
Инквизитор сжал руку в кулак, пытаясь унять дрожь.
— Не знаю, как это получилось, но, похоже, мы проглядели начало. Все попытки его вернуть ничего не дали — он уже почти на той стороне. Ты наша последняя надежда. Он нужен нам, Глеб, и, я знаю, вы всегда были с ним друзьями. Только поэтому я и пришел.
Глеб посмотрел в окно: по мутному стеклу медленно сползали мелкие капли — снаружи шел дождь. Нудный осенний дождь. Лета в этом году считай что и не было.
Инквизитор повернул к Глебу и без того худое, а сейчас еще больше осунувшееся лицо; в его взгляде читались надежда и неуверенность.
— Попробуешь?
Глеб глубоко вздохнул и, привычно расправив плечи, кивнул.
Час был ранний, и коридоры Дворца Инквизиции, обычно наполненные спешащими куда-то людьми, оставались пустыми, лишь у дверей, ведущих в покои командора, стояла стража. Глеб слегка удивился: вместо привычных гвардейцев двери стерегли бойцы из личной охраны главного инквизитора. Один из них молча открыл дверь, пропуская настоятеля и Глеба внутрь.
В комнате царил полумрак, едва рассеиваемый четырьмя толстыми свечами, и висел резкий хорошо знакомый Глебу запах. Глухие голоса бормотали слова молитв. С их приходом всё на мгновение смолкло, и из темных углов навстречу настоятелю шагнули безликие фигуры в черных рясах Исполнителей. Инквизитор махнул рукой, фигуры отступили в тень, и комната вновь наполнилась приглушенным бормотанием.
Командор лежал на выдвинутой в центр комнаты кровати. Его руки и ноги были растянуты ремнями к углам широкого ложа. Глеб подошел поближе и вгляделся в лицо старого друга.
Командор был на грани: заострившийся, как у покойника, нос, глубоко запавшие глаза бессмысленно открыты в потолок, с потрескавшихся губ слетают невнятные слова на незнакомом языке. Молитвы не давали ему впустить в себя потустороннюю силу, и вместо этого она утягивала его с собой.
Вставший по другую сторону кровати инквизитор привычным жестом взялся за медальон и тут же отдернул руку. Глеб скривил губы: он и без медальона чувствовал, что дело плохо.
— Об этом пока еще никто не знает, — не спуская глаз с командора, сообщил отец инквизитор. — Для всех остальных, у него тяжелая лихорадка. Если в коллегии узнают, что произошло на самом деле, командором Гвардии ему уже не быть. В любом случае. А мне он нужен именно на этом посту.
Глеб невольно обратил внимание на это «мне». Инквизитор поднял на него взгляд.
— Есть надежда?
Глеб молча подошел к изголовью кровати, сел на заранее приготовленную скамью и, отработанным жестом положив ладони на виски командора, закрыл глаза.
Контакт он нащупал почти сразу, а дальше его уже несло как по течению. Красноватый туман — как будто смотришь на Солнце сквозь закрытые веки — заструился, теряя однородность и приобретая форму и объем. Тишина наполнилась пока еще далекими неясными звуками. Зыбкие и бессмысленные поначалу, обрывки образов и ощущений постепенно становились все более четкими и последовательными. Перед Глебом разворачивался внутренний мир командора, его память, история его жизни.
Глеб видел это много раз. Перед ним прошли сотни чужих жизней. Когда-то это казалось интересным: при желании он мог задержаться и подробно рассмотреть любой эпизод, любое событие. Однако со временем чужие, зачастую весьма неприглядные и не очень приятные воспоминания стали его тяготить, и Глеб выработал в себе привычку пропускать их мимо сознания. Сейчас он просто скользил в потоке, ни на чем не фиксируя внимания.
Глеб не напрягался: он знал, что и без лишних усилий его рано или поздно вынесет туда, куда нужно. Так и получилось.
Проплывающие мимо него образы постепенно теряли яркость и конкретность, наполнялись одновременно неизъяснимой силой и притягательностью. Глеб погружался все глубже в сумерки, и с каждой секундой ему становилось все труднее сохранять отрешенно-безразличное состояние духа. И вот наконец повеяло холодом, и перед ним обозначилось НЕЧТО.
Когда-то давно это представлялось Глебу непроницаемой тьмой. Потом он понял, что к ЭТОМУ вообще не применимы понятия, с помощью которых он привык описывать окружающий мир. Это было пустотой. Видимой и осязаемой пустотой, скрывающей чье-то присутствие. Это было границей между двумя мирами. Неведомая Воля с той стороны раздвигала эту границу, стремясь увеличить пространство, захваченное у родного Глебу мира.