Он мог повернуть назад.
Но не сделал этого.
Темнота неспешно рассеивалась, и перед Глебом привычным калейдоскопом закружились смутно знакомые образы, ощущения, звуки…
Сосредоточившись, он понял, что видит свою собственную память, свою жизнь, свою душу. Заглянув в сотни чужих жизней, он никогда до этого момента не погружался в свой собственный разум. Не потому, что не мог, потому, что это было запрещено. Так его учили, таково было требование церкви. И вот теперь он нарушил запрет и понял, что ничего страшного не произошло, наоборот — сейчас он видел и ощущал все происходящее намного острее и глубже, чем обычно. И проходящие перед ним образы неожиданно представали в совершенно новом свете, и Глеб понимал, что события его жизни были совсем не такими, какими они представлялись ему в привычных воспоминаниях. Точнее говоря, события оставались теми же — изменился их смысл.
В них не было никакого смысла.
Глеб видел и замечал сейчас многое из того, что когда-то прошло мимо его внимания, и постепенно понимал, что вся его жизнь была лишь бесконечной чередой случайностей и глупостей.
В том, что с ним происходило, не было его воли. Все желания, стремления, цели, которые он когда-то считал своими, на самом деле были навязаны ему внешними силами или стечением обстоятельств.
Все его самокопания, страхи и надежды, радости и горести были нелепыми и надуманными. Он жил не помня себя и бестолково кружился в водовороте событий, как мельничное колесо крутится под напором водяного потока. Он поступал так или иначе не потому, что хотел этого или нуждался в этом, а потому, что кто-то когда-то сказал ему, что это хорошо и правильно, и, следовательно, он должен поступать именно так. Сейчас, оглядываясь назад, Глеб спрашивал себя: для кого это было хорошо? По сравнению с чем правильно? И кому, собственно, он был должен?
Он видел любовь и разлуку, дружбу и предательство, рождение и смерть и понимал, что приносимые ими радость или горе были не в самих этих событиях, а существовали лишь в его, Глеба, разуме. Мир был настолько огромен, непредсказуем и полон случайностей, что добро невозможно было отличить от зла. И не было в этом мире ничего такого, что стоило бы поставить над всем остальным.
Глеб плавно скользил все дальше и дальше, из прошлого в настоящее, и все воспоминания о его жизни, сохраняя небывалую прежде четкость и яркость, постепенно отдалялись от него, уходили куда-то в сторону, и он начинал смотреть на свою жизнь как на что-то ему уже не принадлежащее.
И вот наконец, отдаваясь в его душе глухой болью, приблизились события последних дней. Но теперь они уже не имели того значения, которое Глеб придавал им всего несколько минут назад, теперь они были лишь эпизодом в бесконечной череде таких же случайных и бессмысленных событий.
И боль ушла…
Снова оказавшись в настоящем, Глеб почувствовал, как в него входит НЕЧТО. ЭТО отличалось от всего только что увиденного и пережитого им, потому что ЭТО не было частью его жизни, не было частью его самого. Глеб пока еще не понимал, что это такое, он не чувствовал ни чужой воли, ни посторонней силы — одно только присутствие. Оно было спокойным и незаметным, ничего не требовало и никуда не звало, и Глеб перестал обращать на него внимание.
Равнодушно наблюдая за своими ощущениями от происходящего, он вспомнил, что пора возвращаться в свой мир. Но перед этим нужно было немного задержаться, чтобы отказаться от предложенного ему дара.
Или согласиться…
Все равно.
Глеб резко выдохнул и открыл глаза.
Первое, что он увидел, было лицо главного инквизитора, застывшего в напряженной позе у кровати командора. Сжимая обеими руками охранный медальон, он с тревогой всматривался в лицо Глеба.
Бормотание Исполнителей смолкло, и бесконечно долгая минута прошла в полном молчании. Глеб ждал. Судя по тому, насколько оплыли свечи у кровати командора, он действительно отсутствовал лишь несколько минут.
Наконец лицо инквизитора разгладилось и, отпустив медальон, он облегченно вздохнул:
— Слава Богу! Я уж думал, что потерял вас обоих! Поначалу мне показалось — ты проигрываешь… — Инквизитор приложил руку к сердцу. — Фу-у-ух. Все-таки ты лучший, Глеб. Никто, кроме тебя, це смог бы это сделать!
Глеб пожал плечами и устало улыбнулся: