Когда шум внизу утих, Хейерлинг вызвал двигательный отсек, дунув в свисток переговорной трубки. Снизу, после короткого молчания, послышались ответный свист и человеческая речь:
— Слушаю, ваша милость.
Затычку снял сам создатель корабля, московит из Новгорода Великого, некогда бежавший в Польшу Иван Лухманов.
— Какова готовность к старту? — спросил барон, невольно хмурясь.
— Кочегары прогревают двигатели. Скоро отчалим.
Неприятно, когда на корабле заместо капитана всеми делами управляет какой-то перебежчик из страны варваров. Да еще… Барон сдержался и сквозь зубы пробормотал:
— Доложите о полной готовности.
— Конечно, ваша милость.
Спустя примерно минуту Иван рявкнул так, что голос его был слышен сверху донизу по всему кораблю и без всяких переговорных трубок:
— Ключ на старт!
И тут же:
— Началось, ваша милость. Теперь молите Бога, чтобы все прошло с Его помощью.
— Запускайте, — ответствовал барон.
— Ключ на дренаж!
Корабль снова вздрогнул. Начала отходить последняя ферма, поддерживающая его. Внизу послышался мощный гул, он усиливался с каждым мгновением, рос, крепчал, переходя все возможные пределы.
— Зажигание…
Гул перешел в рев, отдаваясь болью в ушах. «Мария Магдалина» сотряслась, задрожала, готовая стартовать в любую минуту.
— Предварительная…
— Промежуточная…
Все, последняя подпорка упала, корабль стоит сам по себе, устремленный в небо, дожидаясь следующей команды. А она не замедлила с появлением:
— Главная!
И почти тотчас же:
— Подъем!
Страшно взревели двигатели, изрыгая из дюз феерические лепестки пламени, окутывая «Марию Магдалину» и все вокруг тяжелой пеленой дыма. Казалось, сама земля задрожала.
И в этот миг освященный корабль начал свое продвижение к звездам…
Перегрузки тяжелой дланью приковали барона к креслу. Невозможно было шевельнуть рукой, головой, трудно было даже говорить. И все из-за этого проклятого самоучки, мрачно подумывал Хейерлинг. Правда, Лухманов предупреждал барона, что ощущения тяжести и непривычной легкости будут попеременно сменять друг друга подобно тому, как это бывает на обыкновенном корабле в качку. Но почему же он не сказал, что будут они столь сильны?! Мысли путались, лениво ворочаясь в голове, перескакивая с одного на другое. Барона утешала лишь мысль, что и московиту в данный момент приходится испытывать то же.
Резкий рывок, короткая передышка, хриплый голос, с шумом и придыханием произносящий слова, не узнаешь прежнего задорного лухмановского говора:
— Первая ступень отошла.
И снова тяжким бременем ложится на плечи перегрузка.
Барон подумал, что кочегарам первой ступени повезло — отработали свое и сейчас медленно опускаются, приземлятся где-нибудь в землях Габсбургов. А они двигаются дальше, в неизвестное….
Предыстория той, памятной всем присутствовавшим на ней, аудиенции у кардинала Антония, представлялась удивительной. И более всего в появлении самого Лухманова с его многообещающими идеями. В то время в самой Московии назревала смута, смерть грозного царя ознаменовала многие беспорядки и раздоры во всем государстве. Многие тогда бежали прочь, спешно меняя веру, припадая к стопам новых властителей и ища у них поддержки и защиты. Лухманов не был исключением.
Московит этот происходил из известного и знатного рода, возвысившегося при Иване III Васильевиче и его сыне Василии III Ивановиче и низвергнутого следующим князем Всея Руси, царем Московским Иваном IV. Прадед Лухманова участвовал в создании Судебника, имел поручительство Ивана Темного на государственные и приватные беседы с послами иноземными, «кои много полезны для Руси будут». И потомок его, памятуя об успехах своего родственника, немало сил и старания приложил для того, чтобы самому ученым стать, а потому изъясняться мог и на латинском, и на грецком, и языком нечестивого Лютера достаточно свободно владел, много книг, доставшихся ему в наследство, изучил и много полезных для себя выводов сделал. Так получилось, что попала в его руки книга Николая Коперника «Об обращении небесных сфер», проклятая Лютером и потому еще активно обсуждавшаяся в землях Польши, Ливонии, Австрии и проникшая даже в ставшую разом глухою Московию.