— Мы только что приехали… — закрыла она мой небольшой вопросик.
Я продолжил свой бесплодный путь. Молодежь мне не попадалась: старушки да дети. Почти в каждом дворе скрипели качели или покачивались гамаки. Пожилая женщина с внучкой приоткрыла калитку.
— Красной смородины не купите?
— Обязательно, — брякнул я, надеясь на обратную информационную связь.
— Сколько возьмете?
— Сто граммов.
— Шутите?
— Хорошо, полкило.
Сошлись на килограмме. Получив мешочек с ягодами, я спросил:
— Что знаете о брошенной бомбе?
— У меня есть подозрение.
— Так, какое?
— Не бомба взорвалась, а в окно влетел неопознанный космический объект.
Я поблагодарил, спрятал в сумку ягоды и пошел своей дорогой. К дому, похожему на кирпичную скалу с окнами. За полуглухой оградой буйствовала какая-то лианистая растительность. Цепкие стебли и зеленовато-дымчатая листва томно перевесились через забор, доползая до окна второго этажа. Я слышал, что богатые люди на своих участках разводят джунгли. Только обезьян не хватает.
Впрочем, она появилась — в окне второго этажа. Крупная, бородато-усато-лохматая. И уставилась на меня: чего, мол, разглядываю. Я постоял у калитки со звонком: не хотелось мне беседовать с обезьяной. Тем более что на участке рядом бродил с лейкой седой пенсионер. И калитка без звонка. Я прошел.
— Здравствуйте. Милиция. Собираю информацию о взрыве. Что-нибудь знаете?
— Знаю.
— Что?
— Виновника, который швырнул бомбу.
— И кто же?
— Взрывпакет.
— Бросили самоделку, банку из-под кофе, — уточнил я, отметая взрывпакет.
— Кличка у него — Взрывпакет. Чуть что, готов на человека с кулаками броситься.
— И кто это?
Пенсионер боязливо кивком показал на дом с джунглями. Где живет обезьяна. А я к ней… к нему не наведался. Надо… Нет, не надо: сперва накопить информацию.
— Как звать Взрывпакета?
— Митька Брыкалов.
— Вы что-нибудь видели или только предполагаете?
— Исходя из его характера. Да у Митьки с Любой Бело-коровиной шашни. Наверное, что-то не поделили.
Шашни — это уже теплее. На почве шашней, то есть любви, не только самоделки бросают, но и киллеров нанимают. Слова пенсионера следовало бы оформить в виде объяснения гражданина такого-то. Потом запишу. Меня распирала энергия, и хотелось бежать. Куда? По пунктирному следу. Нет, не к Взрывпакету, а к Белокоровиной.
Пенсионер усмехнулся, но произнес с грустью:
— Вопросик можно?
— Разумеется.
— Где бы достать ракету?
— «Земля-Земля»? — пошутил и я.
— Нет.
— «Земля-Воздух»?
— Нет, типа «Дача-дача», — и он кивнул в сторону дома-скалы.
— Чем он вам насолил?
— Взрывпакет, — кратко объяснил пенсионер.
Что же произошло в нашей жизни, если в окна швыряют бомбы, яблочного вора готовы заколоть вилами и мечтают в соседа пустить ракету?
А ведь Митьку Брыкалова Люба упоминала…
8
Надо запомнить: восприятие зависит от настроения. Ее домик узнал я не сразу: сейчас он виделся уютным, чистеньким и каким-то девичьим. Голубенький и маленький, как шкатулка. Никакого огорода: половина участка — лужайка, вторая половина занята цветами. Разными, мне неизвестными, запашистыми. В них утопала скамейка на двух чурках. Хозяйка стояла на крыльце.
— Люба, принимай гостя.
— Допрашивать пришли?
— Беседовать, — уточнил я.
Меня впустили. Сперва я глянул кухню, как главное место происшествия. Стекло вставлено, но пол в мусоре, на столе черепки, стена в копоти…
— Люба, новая информация есть?
— О чем?
— О бомбометателе.
— Не хватало думать о нем…
Ответила с такой беззаботностью, что мои заготовленные вопросы увяли на корню. Она ни думать о нем не будет, ни на кухне убираться. Я прошел в комнату, занимавшую почти весь дом…
Сплошные цветы, но другие. Если на участке кое-какие я знал — скажем, флоксы, — то здесь в разномерных керамических емкостях синели, краснели и желтели цветы мною никогда не виденные. По углам, почти до потолка, на древесных стеблях висели розовые соцветия, как умело завязанные бантики.
— А это что? — я показал на щетинистое деревцо в кадке.
— Туя.
Тахта с пледом, разумеется, цветастой расцветки. Как она тут спит, прямо-таки в спрессованном запахе цветов? Люба заметила, что мой нос трепещет от пресыщения.
— Когда открываю окно, бабочки в комнату летят.
Большой стол — как свалка в клумбе. Все, лежавшее на нем, казалось взлохмаченным и вздыбленным. Пачка чистой бумаги, еловые шишки, портрет Цветаевой, фломастеры, чашка с недопитым кофе, сборники стихов, надломленный сухой батон… Удивила старомодная пишущая машинка. На мое разглядывание Люба заметила: