— Осталось от папы.
Запомнил: восприятие зависит от настроения. Не только. Наверное, восприятие зависит и от жизненного опыта. Был бы я постарше, то из этого стола извлек бы полезную информацию. Требовалось лишь отбросить случайное — еловые шишки, батон, недопитый кофе — и соединить подобное: портрет Цветаевой, чистую бумагу, фломастеры и пишущую машинку. Но я не соединил.
— Люба, хозяйства не ведешь?
— Поросенка, что ли?
— Продукты, обеды…
— Есть хочешь? — перешла она на «ты».
— Пожевал бы, — согласился я не так из-за голода, как ради контакта.
— А у меня даже холодильника нет.
— Тогда давай поговорим.
Она вывела меня на участок, в цветник, к скамейке на березовых чурках. Люба девица не мелкая, а кажется легкой и небольшой. Может быть, оттого, что сравнил: тоже не мелкая, моя Лукерья движется так, словно сползла с каменного постамента, где простояла вечность.
— Люба, время подумать было… Никого не заподозрила?
— Уже спрашивал.
— Похоже, тебя это преступление не трогает. Граждане тоже должны бороться с преступностью. Ты ведь потерпевшая!
— Мне есть с чем бороться.
— С чем же?
— С воображением.
— Не понял…
— Я представляю будущее.
— Опять не понял.
— Представляю свой домишко снесенным, соседа — умершим, Бурепроломный — застроенным небоскребами… Вот эту полуметровую березку — развесистым дуплистым деревом… Даже будущее оледенение на земле представляю…
— И меня?
— Ты — генерал с лампасами.
— Спасибо. А себя-то?
— А я сижу за решеткой и лью слезы.
Она засмеялась, словно эта судьба ее устраивала. Светло-оранжевая прядка зацепилась за ухо; светло-синие глаза поголубели — от солнечного света; скулы от того же света блестели, как облитые крепким кофе… Я догадался, почему в ее фигуре есть легкость, которой нет у Лолы: первая выросла среди цветов, вторая — среди зданий.
— Люба, а ведь ты темнишь.
— В смысле моего воображения?
— В смысле подозреваемого. Про Митьку Брыкалова.
— Я говорила.
— Но не сказала, что он Взрывпакет.
— Егорыч напел?
— Скрыла, что дружите…
— Не дружим, а я ухаживаю за его стареньким дядей Анатолием Семенычем. Продукты покупаю, массаж делаю, возле него дежурю…
— О племяннике, Взрывпакете, ты вроде бы отзывалась неважно?
— А дядя мужик душевный. За уход мне деньги платит, на которые живу.
— Значит, Брыкалов вне подозрений?
— Ну зачем ему покушаться на дядину сиделку?
Я задумался, хотя вопрос ясен, как чистое стеклышко. Реальных подозреваемых не было. В конце концов, обязан ли оперативник беспокоиться, если потерпевшую взрыв не колышет? Она, потерпевшая, отвела с уха светло-оранжевую прядку и хитровато спросила:
— Есть хочешь?
— Да.
— Пойдем.
— Куда?
— К Взрывпакету.
9
Дом Белокоровиной стоял почти на окраине. Метров через пятьсот улица оборвалась. Мы вышли к шоссе, которое, не сворачивая в поселок, тянулось рядом, задевая его по касательной. Трасса, главным образом, для самосвалов, лесовозов и грузовиков. Их проносилось не много, но шумно.
На обочине раскинулась странная комбинация из дощатой крашеной будки, длинного стола со скамейкой и металлического сооружения, похожего на мини-паровозик. Жаровня. Ну, и тент над столом.
Из будки вышел человек, который шумно обрадовался:
— Любаша, от счастья я кайфую!
— Шашлыком нас угостишь?
— И тебя, и мента.
Обезьяна из коттеджа… Тот, которого я видел в окне; тот, для которого его сосед Егорыч искал ракету «дача-дача». Взрывпакет.
Он засуетился. Из трубы «паровозика» побежал жиденький синий дымок, а вслед за ним растекся будоражащий запах жареного мяса; нет, не просто жареного мяса, а именно шашлыка. Я удивился скорости его изготовления, что и выразил. Взрывпакет оживился еще сильнее:
— Могу научить. Шашлык по-быстрому. Нарезанную свинину и лук залить минеральной газированной водой, выдавить лимон, специи и подержать минут сорок.
Голос у него был густой, жирный, как будто он только что наелся этих скороспелых шашлыков. Обезьяна… Ничего подобного. Скорее всего, орел: нос с горбинкой, нависший над щетинистыми усами. Черные курчавые волосы прикрывала бейсболка. Майка рельефила накачанную, вернее, подкачанную мускулатуру. И порты, то есть широкие короткие шорты.