— Что это вы так горячитесь, Николай Дмитриевич? — удивился Дурекс. — Будто о родных аль знакомых говорите. Ну да это ваше дело. Но согласитесь все ж таки, что убийцы — и тот, и другой. Вот главное!
— Нет! — покачал головой Варенков. — Я, когда роман читал, тоже думал поначалу, что в убийстве все дело. Потом сообразил: нет! Не в преступлении закавыка, а почему решились на него Раскольников и Данилов. Тот, в романе, думал, что разок преступит закон, а дальше будет жить праведно, людям помогая, и тем грех свой искупит. Шальные мысли, новомодные… Сам потом это понял и раскаялся, и покаялся. Данилов же исключительно из корысти действовал — вину за собой знает, а не признает!
— Не буду спорить, — примирительно проговорил Дурекс. — Я сейчас о другом размышлял. Первые-то главы книги в самом начале января прошлого года вышли, а убийство Данилов двенадцатого совершил. Так вот вам вопрос: уж не произведение ли господина Достоевского студента Данилова на преступление сподвигло? А потом уже господин писатель кое-что прямо из жизни, из обстоятельств убийства капитана Попова и служанки его Нордман в свою книгу перетащил. Ну-с, как вам задачка?
Варенков задумался, но через минуту-другую просветлел лицом:
— Нет, не выходит по-вашему. В январском выпуске журнала, даже если предположить, что он побывал в руках Данилова, о праве на убийство лишь общие рассуждения. Само преступление — в февральском выпуске. Думаю также, что не было нужды Достоевскому на московское злодейство оглядываться, да у него к тому времени и роман-то наверняка был готов, просто печатался частями. Но в чем вы правы, Александр Никодимович, так это в том, что сюжет свой Федор Михайлович из жизни зачерпнул, будто воду горстью. Помните дело Герасима Чистова? Ну, купеческого сына, зарубившего двух женщин и похитившего ценностей на десять тысяч рублей с лишком? В октябре тысяча восемьсот шестьдесят пятого это произошло, за несколько месяцев до начала публикации романа. Не сомневаюсь, знал о том случае Достоевский. А студента, который решился разбить почту и почтальона ограбить, помните? Тогда же случилось. Да о чем говорить, зачем ходить куда-то?! Родственник господина Достоевского, профессор Неофитов, с положением человек, с состоянием, а поди ж ты: у престарелой тетки, купчихи Куманиной, занял пятнадцать тысяч рублей под залог трех поддельных билетов лотерейного займа!
— Любопытные вещи вы говорите, — покачал головой Дурекс. — Не знал… Спасибо, что просветили. А я уж, каюсь, черт-те что подумал. Даже сатану, и того поминал: уж не по его ли наущению господин писатель за такой сюжетец взялся?
— Ну, думать никогда не вредно, — засмеялся Варенков. — А про Достоевского я вам так скажу, батенька. Не от дьявола его всеведение, как некоторые шепчут, — от Бога! Помяните мое слово, его еще пророком и гением величать станут.
— Ну, это вы хватили, — с сомнением поджал губы собеседник. — А впрочем, чего только в России не бывает? Все бывает. Как полагаете, Николай Дмитриевич, в два дня с делом Данилова управимся?
— А это зависит от того, насколько красноречив будет господин Громницкий.
— Разве он обвинителем назначен?
— Он самый. И сдается мне, Громницкий рассусоливать не станет, а будет сразу из всех калибров палить. На дворе какой год? Тысяча восемьсот шестьдесят седьмой. Какой день? Четырнадцатое февраля. А шестнадцатого у тещи Громницкого именины. Он ее страсть как боится. Говорят, во хмелю как-то даже прибить грозился. Но это пустое. Теща его хоть и с придурью, зато с состоянием. Громницкий на него виды имеет, так что ссоры не ищет. А уж о том, чтобы именины пропустить — теща его их широко отмечает, по-замоскворецки, по-купечески, с утра самого, — о том и речи быть не может. Короче, поспешать будет обвинитель, так что в два дня уложимся, верное слово.
— Тоже сюжет, однако, — усмехнулся Александр Никодимович Дурекс. — Возьмет да и убьет.
Дверь комнаты открылась. Клубы дыма качнулись от сквозняка.
— Господа, — объявил судебный пристав. — Прошу в зал.
Присяжные заседатели зашевелились, поднялись и гуськом вышли в коридор. Помня о достоинстве, они старались не спешить и все же спешили. Их подгоняло нетерпение и любопытство: суть дела им была известна, но подробности обещали быть куда как интереснее.
Полковник Беловзор нуждался. Что не удивительно при такой страсти к карточной игре. Иногда удача ему улыбалась, но чаще он проигрывался в пух и прах. А карточные долги священны! И тогда Беловзор шел к ростовщикам…