— Зачем вы приходили? — был первый беспокойный её вопрос.
— Я хотел вас видеть.
— Не следует меня искать. Для наших встреч нет никаких препятствий.
— Кто вы? — спросил я.
Она, не сводя с меня мраморных зрачков, произнесла после молчания:
— Вы помните дом с резным петухом на крыше, белое крыльцо, пруд за лужайкой?
— Помню, — выдавил я.
— …сундук в коридоре, куда Маргарита Пантелеевна складывала обряженных в платья кукольных медведей, овечек, деревянные яйца? Ваша няня скончалась минувшим летом.
— А Павловский, этот зануда и чистоплюй?
— Он и поныне пьянствует безбожно, бедствует душевно и зачастую с тоской вспоминает то время.
— Мы, верно, прежде с вами встречались? — спросил я неуверенно.
Она говорила заученно, сжимая в руках ридикюль. Она говорила бесстрастно, как сторонний свидетель моей жизни — одной из многих жизней. Голос ее дрожал, но абрисы лица были недвижно холодны, застыли в параличе.
— Кто вас послал? — возвысил я голос, глядя пронзительно в ее глаза. — Кто вас послал? — уже почти кричал я, вскакивая с постели и швыряя в нее лампой с тумбы.
В комнату ворвался Ермил, навалился на меня грудью и притиснул к кровати.
— Пусти! — хрипел я. — Пусти, дьявол!
Ермил, видя, что я рассуждаю здраво, разжал объятья.
— У вас, Павел Дмитриевич, никак припадок случился! Слышу, вы с кем-то вроде как беседуете, а потом кричать начали дюже сердито. Надобно вам бабке Алевтине показаться, зря брезгуете моим советом — ведь я от души.
— Прочь со своей бабкой! Я сам врач, если на то пошло!
— Однако сумневаюсь я, что вы дохтур, — осуждающе покачал головой Ермил. — Дохтуры, известно, народ не шумливый.
— Кто же я, по-твоему? — выкрикнул я ему в спину с яростью.
«В самом деле, кто я?» — как бы опомнившись, спросил я себя, схватился за голову обеими руками и затряс ею, стараясь таким способом избавиться от мучительной, невесть по чьему велению нахлынувшей на меня боли, что разламывала череп.
— А мне говаривали, что вы затворник, — объявил Сумский, по своему обыкновению хитро и с бесцеремонным любопытством заглядывая в мои глаза.
Я повстречал его в городском саду. Доцент был в длинном сюртуке. Шляпа надвинута на уши — мышиные крылья.
— Неважно выглядите, молодой человек! Впрочем, вы не похожи на тех, кто легко и беззаботно попадает в амурные сети.
— Для меня расставлены другие сети, — молвил я в ответ.
— Хи-хи-хи, — затрясся он в смешке, проворно расстегнул полы сюртука, поправил ворот рубахи и снова плотно запахнулся. — Откройте секрет, Павел Дмитриевич, давно ли вы практикуете?
— С такого-то года.
— Для ваших лет солидный опыт… Ответьте, только без уловок, а зачем вы практикуете?
Я пожал плечами и пробормотал заученно:
— Наверное, чтобы облегчить людские страдания.
— Стало быть, из чувства милосердия, столь страстно проповедуемого церковниками?
— Выходит, так. Я, сознаюсь, не задумывался глубоко.
— Сострадание, которое исподволь сменяется сугубо цеховой любознательностью?
— Бога ради, не обвиняйте меня в жестокосердии…
— Читал вашу статью — весьма любопытная статейка. Вы предлагаете страдание пользовать страданием?
— Я рассматривал одну из гипотез, показавшуюся мне небезосновательной. Я видел результат… тем паче, если отбросить частности, метод для медицины универсален.
— Согласен с вами и отдаю должное смелости, с какой вы бросаете вызов всеобщему лицемерию, но, скажу прямо, побаиваюсь вас и не пожелаю себе стать вашим пациентом.
— Ваше право, — усмехнулся я.
— Прошу без саркастических усмешек — я их на дух не переношу! — резко бросил доцент, потом внезапно смягчился и добавил спокойнее: — Впрочем, и ваш покорный слуга склонен к сарказму.
Мы неспешно двигались по дорожке сада. В отдалении я приметил две женских фигуры. Сумский оставил в покое мою персону и принялся рассуждать о гуманизации медицины, о границе между научной любознательностью, профессиональным поиском и стремлением оказать помощь больному, обильно услащая свои умственные экзерсисы примерами из практики врачевания в период русско-японской кампании. «Для врача доброта и участие — все равно что экзодерма коры растений, выполняющая защитную функцию. У врачевателя доброта есть экзодерма его души, спасающая его же от погибели», — заявил престарелый доцент.
Меня удивляли банальные моралите вкупе с вялыми разглагольствованиями о смысле бытия. Я молчал, не понимая, куда он клонит.