В ту манящую даль мне не достало бы сил добраться в одиночку. Юлия сопровождала меня. Она брала меня за руку, и мы шли медленно берегом реки навстречу низкому закатному горизонту, угасающему пунцовой волной вдали. Вокруг было необыкновенно тихо, мы были одни, и мне думалось, что так открывается Вечность. Но, оставшись наедине, я вновь саркастически смеялся над своими чувствованиями, находя себя обманутым, а мир кругом — проникнутым ложью. Эта мерзопакостная реальность вновь напомнила в один из дней о себе, соткавшись в образе низкорослого упитанного человека в костюме-тройке, в летней шляпе, поджидавшего меня у подъезда.
— Покорнейше прошу простить, Павел Дмитриевич Росляков? — остановил он меня. — Преподаватель сестринского училища и сосед покойного Леонтия Галковского? — скороговоркой произнес упитанный господин, снимая шляпу, из-под которой раскатились младенческие кудряшки.
— Он самый, — неприязненно отозвался я. — С кем имею честь?
— Рекомендуюсь: Исидор Вержбицкий. Репортер ежевечерней газеты «Губернские ведомости», — чинно представился неизвестный господин.
— Чем же моя скромная персона привлекла внимание газетчиков?
— Прошу прощения, не ваша, а покойного Леонтия Галковского, состоявшего гувернером в доме вдовы полковника Толстопятова. — После этой ремарки репортер надел шляпу, с достоинством огладил ногтем мизинца усики — стрекозиные крыльца.
— Положим, Леонтий вам уже ничего не расскажет! — вырвалось у меня.
— Именно, — согласился газетчик, — но, может, выпадет удача и вы, Павел Дмитриевич, поведаете факты, кои могут статься любопытными для круга наших читателей? — После сказанного репортер вынул из кармана бумажник и с многозначительным видом раскрыл его.
— Деньги меня не интересуют, в отличие от подавляющего числа почитателей вашей газеты, — не удержался я от колкости.
— Напрасно, Павел Дмитриевич, — благодушно пожурил меня толстяк.
Его простота и непосредственность располагали. Ему никак не подходил образ пронырливого пройдохи с блокнотом в руках или «навозной мухи», который сложился в головах обывателей. Я оттаял.
— Не водились ли грешки за гувернером? — спросил Исидор Вержбицкий. — Говаривают, он относился к числу тех, что слывут на людях любушкой, а дома — иудушкой?
— По мне, Леонтий был заурядным представителем своего племени.
— Однако он частенько отлучался по вечерам?..
— Что из того?
— Согласитесь, если бы покойного гувернера нашли без признаков жизни в какой-нибудь придорожной канаве, едва ли кто, за исключением, разумеется, госпожи полковничихи, вспомнил о нем назавтра? Иезуитски изощренный способ казни, который был ему уготован, еще надобно заслужить… Говаривают, покойного Леонтия видывали в уединенных местах с незнакомцами отталкивающей наружности. Вы слыхали о подобном?
— Не слыхал, но не удивлен.
— Отчего же вы не удивлены, дозвольте полюбопытствовать?
— Я ничего более не могу поведать вам о моих встречах с Леонтием, кроме банального упоминания о том, что эти самые заканчивались обильными возлияниями и игрой в орлянку, — витиевато сообщил я.
— Покойный любил риск?
— Пожалуй…
Здесь Исидор Вержбицкий по-школярски старательно пометил в блокноте.
— Не замечали ли вы у гувернера нечто вроде признаков вялотекущей шизофрении?
— Конечно, замечал, — я невольно усмехнулся. — Подобные признаки свойственны, пожалуй, половине представителей человеческого племени.
— По всей видимости, временами с ним случались припадки? — спешно записывал репортер.
— Случались, понятно.
— Он звал кого-то в голос? Буйствовал?
— Разумеется, — с издевкой бросил я.
— Да вы не иначе насмехаетесь? — наконец-то сообразил интервьюер и с выраженной досадой убрал блокнот.
— А что еще прикажете делать? Мне нечего добавить к тому, что уже, вероятно, вам известно без меня. Сенсации не получится.
— Увы! — огорчительно вздохнул недотепа-газетчик и добавил спокойней: — И все же отчего несчастного юношу настигла столь ужасная смерть? Вот над чем придется поломать голову… Заурядный ловелас и столь изуверская казнь — вот в чем несуразица…
Читателю, возможно, покажется удивительным, что мы с Исидором вскоре подружились. Бывают такие встречи, когда сразу и безошибочно обнаруживаешь в собеседнике родственную душу. Нечто подобное ощутил и я, но, не желая себе признаваться в том, иронизировал и издевался над бедным Исидором, по привычке прячась за ту невидимую стену, которой издавна пытался отгородиться от остального мира.